– Ты на хуй меня по имени называешь, олень? Она тебя покупает, как мальчика. Пошли хату шерстить, я сказал.
Первый коллектор шагнул за порог. Второй отстранил от себя маму Дашу и взял напарника за плечо:
– Не беспредель, Серый.
– Боря, я въебу.
– Я сам щас въебу, Серый.
– Чё ты быкуешь?
– Я не быкую.
– Быкуешь.
– Не быкую.
Разговор о парнокопытных сопровождался взаимными тычками. Мама Даша разволновалась. Ни с кем из присутствующих спать она не собиралась, а мордобой не любила из нежности. В какой-то момент коллекторы потеряли к ней интерес. «Пошли выйдем?» – предложил Серый, и Боря согласился. Ушли и не вернулись, такое бывает. А мама Даша закрыла за ними, зашла в квартиру и увидела на столе листочек и ручку. Через две минуты на ее двери появилось объявление следующего содержания:
«Уважаемые коллекторы!
Мой сын живет по адресу: Богдана Хмельницкого, 18. Это наркопритон. Мой сын гей и наркоман. Неделю назад он был там, а где сейчас – не знаю. Я улетела в Индию. Дверь не ломайте».
Ромка охренел, когда вечером в гости пришел. Ни на каком Богдане Хмельницком он не живет, понятно. В соседнем доме квартирует. Надо ему в такую даль мотаться? «Что обо мне подумают соседи, какой, на хрен, гей?! Мама, ты чего?» С порога заголосил. В итоге взял кредит в другом банке и погасил этот. А тот прилежно платит. На фиг надо – гомосеком слыть. Наркоманом туда-сюда, а гомосеком – это уж совсем. А мама Даша довольна. Воспитывает потихонечку, что в детстве недовоспитала. Борю только жалко. Наполучал, наверное, по щам, а до нежного так и не добрался.
У Тани биография разумная, а не такая, будто ее из окна сумасшедшего дома выкрикнули, как мою. А может, и такая.
В детстве папа брал ее на ручки, и между ними происходил вот такой диалог:
– Ты меня крепко держишь?
– Крепко.
– А тихонько?
– Тихонько.
– И не отпустишь?
– Не отпущу.
После «не отпущу» Таня расслаблялась и обнимала папу за шею. Папа ее очень любил, хоть и пил от гигантского чувства растерянности, рожденного девяностыми.
Таня росла замкнутым молчаливым ребенком. А когда ее семья переехала в «двушку», где у девочки появилась своя комната, замкнутость превратилась в одиночество, от которого Таня научилась получать удовольствие. Как и от молчаливости.
Молчаливости ее изрядно поспособствовала и мама. Женщина советская, она привила дочери уйму комплексов, одним из которых стало желание не выделяться, быть как все. Что подумают люди, часто говорила мама, отчего в Таниной голове поселились строгие и придирчивые люди, чье одобрение полагалось заслужить. Вскоре эти бесплотные голоса стали представляться ей судом присяжных из фильма «Несколько хороших парней», который Таня мельком видела по телевизору. Была там старуха с поджатыми губами, женщина в длинной юбке и лысоватый дяденька в костюме и с галстуком. Все они качали головами, морщились и тонко улыбались. Они были намного требовательнее школьных учителей и намного строже родителей, поэтому к пятому классу Таня превратилась в идеальную дочь и круглую отличницу. Ей это было сделать проще, чем опровергнуть суд присяжных.
С одной стороны, Таня становилась больше и вскоре превратилась в симпатичную худенькую девушку с интересным лицом. Про такие лица еще говорят – одухотворенные. С другой – с каждым годом она как бы съеживалась, если сравнивать ее масштаб с масштабом присяжных. Не умея им противостоять, она исполняла все их молчаливые предписания. Исполнив очередное, Таня становилась меньше, присяжные, наоборот, раздувались. Постепенно Танино недовольство такой подчиненной жизнью вызрело до его осмысления. К нему подталкивала и сама жизнь – одноклассницы встречались с парнями, пробовали первое вино, теряли девственные плевы, покупали короткие юбки. А еще за окном закипала весна. Да и подростковая гормональная буря изрядно потрепала и ослабила присяжных.
К тому времени, то есть к десятому классу, Таня обзавелась единственной подругой – грубоватой и бесшабашной Анжелой. Их фигуры резонировали, у некоторых до смеха. Похожая на юную Миллу Йовович Таня, болезненная и в чем-то похожая на ребенка, а рядом акселератка Анжела с вечно красными щеками, громкоголосая, крутобедрая и полногрудая. Внешностью разность подруг не исчерпывалась. Таня обладала острым ироничным умом, что называется, говорила редко, но метко. Она умела внимательно слушать собеседника и замечать, например, нелогичность или просто глупость. Анжела не могла внимательно слушать даже саму себя. Конечно, ей нравился звук собственного голоса, но только звук. Таню восхищала и одновременно слегка раздражала Анжелина наглость, категоричность, умение переть буром и рубить с плеча. Анжела, я полагаю, ценила Танину тактичность и кругозор, которых ей самой не хватало. Они не то чтобы дополняли друг друга – скорее, расширяли взаимные горизонты, как бы восклицая: вот ведь какие люди бывают!