─ Когда ты узнал об этом? — спросил наш Зернов: ни удивления, ни испуга не было в его голосе — только любопытство.
─ Когда застрелился Этьен. Должно быть, его выстрел и разбудил меня или приказ проснуться. Не спрашивай чей — не знаю. Только проснулся я, уже зная все, что он знает. — Он кивнул своему «отражению».
─ И вы не сообщили полиции? — все еще недоверчиво спросил Фляш.
─ Зачем? Ведь он — это я, и наоборот. Вы не сердитесь, товарищи (он сказал «товарищи», как будто встреча наша состоялась в Москве, а не в синтезированном иным разумом мире), — я скоро уйду. Можете рассчитывать на меня во всем... — Он подчеркнул, повторя: — Во всем, как и на моего земного аналога. А пока, извините, мне хочется сказать ему несколько слов на нашем родном языке.
Он подвинул стул и сел на него верхом, как на трибуне в кают-компании Мирного.
─ Между прочим, этот стул, — сказал он по-русски, — исчезнувший тогда вместе со мной, и сейчас стоит у меня в лаборатории. Я до сих пор не мог понять своей к нему привязанности, зато теперь знаю.
─ Почему ты стал кибернетиком? — спросил Зернов тоже по-русски.
─ Сейчас легко ответить, а спроси ты меня раньше, когда я в первый день Начала пришел в Би-центр, как в наш институт, как будто ничего другого никогда не знал и не видел, я бы глазами хлопал. Вероятно, спросил бы в ответ: «Почему стал? Я всегда был». Даже слова «гляциолог» не помнил.
─ Заблокировали в профессиональную память?
─ Почему? Была ведь отдушина. Помнишь наши математические олимпиады? Как решали дифуры в десятом классе и мечтали сконструировать кибера с электрозарядкой от обыкновенной розетки?
─ Детские забавы.
─ Не знаю. Может быть, мне подключили какие-то знания, каких у тебя не было, может, развили заложенные, но за девять с лишним годков работы в Би-центре я стал математиком, от которого не отказался бы сам Колмогоров. В моей лаборатории — туда никто не войдет, кроме меня, — я уже подхожу к проблеме их силового поля. Математически я его вижу, не хватает немного, чтоб рассчитать. Заходи, покажу тебе такие уравнения — ахнешь. Издашь в Москве — скажут, советский Бурбаки.
─ Как же зайти, когда, кроме тебя, никому хода нет?
─ Сбрей эту дурацкую бороду — пройдешь. Ни одно зеркало не остановит. Ты ведь на это и рассчитывал?
─ Рассчитывал.
─ Подменить? Смысла не имеет. Вдвоем лучше получится.
─ А почему ты работаешь с этой камарильей? — нахмурился Зернов.
─ Я работаю с вычислительными машинами. Понятия не имею о том, что происходит в Городе.
─ Была у меня такая страстишка, — задумчиво произнес Зернов: изучая свое второе «я», он словно оценивал сам себя, свою молодость, свои ошибки и промахи, — научное червячество. Я-то освободился от нее, а у тебя ее гипертрофировали.
─ Вероятно, надеялись, что преданность науке все определит и направит.
─ Направить направило, — усмехнулся Зернов. — На запасной путь. В тупичок. Никчемный вышел из тебя социолог. Кстати (хотя то, что он спросил, было совсем некстати), из твоего Би-центра можно закрыть вход в континуум, лишить Город продовольствия?
─ Можно, — согласился Зернов-дубль, — есть такая Энд-камера. Между прочим, даже я туда не могу войти. Этим правом обладает только один человек в Городе.
─ Ну что ж, — вздохнул Зернов, — подумаем, поразмыслим.
О чем он хотел поразмыслить, я так и не понял, но его дубль догадался. Он понимающе улыбнулся, встал и, не прощаясь, пошел к выходу.
─ Искать меня не надо. Найдешь, когда вспомнишь.
─ Знаю.
Мартин угрожающе шагнул навстречу.
─ Пропустить? — спросил он.
─ Конечно, — сказал Зернов, — ведь это — я.
Долго длилось молчание, в котором только мы с Мартином участвовали из вежливости. Для жителей Города, никогда не видавших своих земных аналогов, было даже страшновато наблюдать эту встречу. Но она освободила каждого от гнездившегося где-то в сознании чувства неполноценности. Сейчас они убедились в том, что их земные предшественники и они сами, в общем-то, живут и развиваются по-разному, биологически идентичные, но психологически независимые, каждый со своим миром, своей мыслью и своим путем в жизни. Никто не спросил Зернова, о чем они говорили, — все понимали, что разговор был личный и не враждебный, но несомненно важный, потому что Зернов — это было ясно для каждого — что-то подсчитывал или рассчитывал в уме: даже губы его шевелились.
─ Что-нибудь важное? — спросил Томпсон.
─ Очень. Он напомнил мне о том, что может способствовать или помешать нашей победе.
Я-то знал, но другие переглянулись, не понимая.
─ О Вычислительном центре, — сказал Зернов.
Я вернулся в городок за колючей проволокой, не повидавшись с Корсоном Бойлом, но выполнив его первый приказ. Одиннадцать водителей и тридцать четыре возчика, педантично подобранные Фляшем — целый отряд разведчиков, — уже просачивались на территорию лагеря. Непрерывная связь с руководством Сопротивления уже была обеспечена.
