Чем не РєСѓСЂРѕСЂС', планета исследуемая экспедицией земного звездолета «Алена»? На ней нет ни болезнетворных бактерий, ни хищников, ни ураганов, ни радиации. Р
Высоко, под необъятным куполом храма, слабо и тревожно мерцали оранжевые звездочки ламп. В их неверном свете можно было только угадать тысячи спин распростертых на полу неофитов. Но кон Аман не разглядел бы их лиц и в лучах полуденного светила. Он уже не принадлежал ни к Реанде, «вечерней столице» Грассы, ни ко всей заблудшей на Дороге планете. Только голос его, многократно отраженный и усиленный таинственным искусством древних строителей, как обвал падал на лежащих ниц на холодном камне. Полузакрыв глаза, плавно раскачиваясь, кон Аман нараспев выговаривал древние тексты, чувствуя, как вера его впитывается неофитами, неимоверно усиливается ими и мощной волной взметывается к подножию алтаря, подхватывая его, недостойного Учителя, обволакивая, растворяя, унося вверх, в завтра, к Свершению…
На последних словах голос кона Амана зазвучал рыдающим воплем и, казалось, купол храма приподнялся ответным плачущим стоном молящихся: «А-а-о-ой!..» Кон Аман продолжал, понижая тональность и наращивая мощь:
— А-а-о-ой! — ликующе отозвался хор. Кон Аман подождал, пока затихнет последний отзвук заплутавшего где-то под куполом эха, и взметнул вверх сложенные в ладонях руки — жест благословения и одновременно призыв к молчанию. Тысячи грассиан, затаив дыхание, ждали его слов, а кон Аман не начинал. Он не случайно выбрал именно этот текст Откровения, положивший начало Вере, и уже давно готовился сказать то, для чего собрал этих фанатиков. Но вот миг настал, а он не мог решиться.
— Стрелой Ура заклинаю, начинайте же, кон! — услышал Аман свистящий шепот за спиной. Жаркая волна ненависти охватила его. Ненависти к обладателю этого голоса, генеральному смотрителю Дороги кону Морту, ненависти к безмозглым технократам из правительства и даже к этим, распростертым внизу. Как сладостно иногда бывает это чувство!
