Надежда крепко обняла чумазика этого, эти хрупкие, сладкие детские косточки. Такой замечательный пацаненок, глазки такие смышленые! А мамаше – до фонаря-фонарика… Майка, трусы на нем линялые, замызганные – всё личную жизнь устраивала! Говорят, попивала с бабкой на пару, да с гостями, местными и отдыхающими. Потом, правда, один задержался – и оказался на удивление приличным, работящим мужичком. И вот на подходе общий их с Валентиной ребенок, тем более не до Толика ей теперь… Она даже начала здороваться с Надечкой, вполне добродушно улыбаться: «Привечаешь моего шкета? А я не в претензии, пускай!» Кстати, и со стороны мужа было такое же прохладное отношение к ребятенку, абсолютно Наде непонятное…
Она тогда только «вливалась» в самодеятельность, танцевала народные, в основном, танцы еще с тремя девушками. Но вот сумела ввести Толика в их квартет, себе в пару. Получилось у них отлично, очень слаженно и смешно, даже со старшим Толиком, большим любителем томного танго, не так здорово выходило! Потом уже Надечка разучила с мальчиком и «Стихи о советском паспорте» Маяковского, которые ей в школе однажды даже бисировать пришлось – невероятный был успех! И этот умелец, обезьянка такая, мгновенно усвоил все ее интонации и жесты. Картинно семафоря тощими ручками-хворостинками, пронзительно вещал с эстрады:
(Хлесткое движение правой руки от головы вниз и вбок)
(левая рука сердито отшвыривается от груди в сторону)
Аудитория столбенела, замирала в боязливом непонимании: «любая бумажка»?! В ходу были совсем другие стишки: «Без бумажки ты букашка»! «Бумажки» народ у нас научился почитать и побаиваться…
Тем оглушительнее гремели аплодисменты, дружно, облегченно, после финальных мажорных строчек Маяковского, «любимого поэта наших вождей», как всегда Надечкой звонко объявлялось. Что было, конечно, преувеличением: Сталин – он да, Маяковского одобрял, зато Ленин его поэзией сильно озадачивался. Но неважно, овации Толик срывал сумасшедшие:
Потом, раскрасневшись, сдвинув бровки, долго невозмутимо, с большим достоинством кланялся и прижимал руку к сердцу. (Все в точности, как
Да, но надо все же закончить, дорисовать картинку этой замечательной Летней эстрады, где Анатолий-младший и его наставница вкушали свои золотые-наливные, пьянящие яблочки успеха! Значит, на одной стороне забор с кипарисами, откуда Надя добыла, доставила прямиком в искусство Толика, а на другой тянулась беленькая изящная балюстрада с вазонами. В них всегда цвели какие-нибудь долгоиграющие цветы из санаторной оранжереи. За балюстрадой плотной сочной толпой зеленели бананы, позади опять-таки высился забор. Но его редко атаковали: пробираться к нему нужно было по колючкам, по крутому склону оврага, на дне которого шуршал ручей. Их здесь много и поныне, уже далеко не таких чистых, но по-прежнему, начиная с января, цветут в них цикламены, душистые примулы, – «барашки», как мы, детвора, их называли…
Так вот: в те времена забор справа и слева закруглялся, сворачивал к кинобудке. А тут попозже цвела высоченная черешня с бусинами густой смолы на блестящем темно-красном стволе. Ребятишки жевали их с большим удовольствием, особенно, когда голодные, шустрый Толик – первый, как ни подкармливала своего любимца Надежда. Но, признаться, назвать это мощное бетонное сооружение кинобудкой, будкой язык не поворачивается. Недаром во время Перестройки ее и правда перестроили под… прачечную! Все остальное кроме, слава Богу, кипарисов, снесли – зачем?! Жалко до сих пор… Пусть хоть так, в пристрастных отрывочных моих воспоминаниях оживет этот уголок, осененный горделивой и столь уязвимой золотой лирой. Где, как в некоем сказочном Золотом веке, выжившие в чудовищную войну люди так самозабвенно, радостно плясали и пели, смотрели сказочные фильмы, вроде «Кубанских казаков», в которых тоже все пели, плясали, дружили, любили…
Да-да, санаторная прачечная в кинобудке теперь. И Надина прачечная до сих пор целехонькая, но ее тоже перекроили внутри, соорудили несколько крошечных, кукольных каких-то квартирок. Но отдельных! Люди в них живут, конечно, сытнее и уже не увеселяются все вместе чуть ли не каждый вечер. Вот так теперь… Я педагог, не философ, который много умного, уместного, мог бы, наверно, сказать обо всем этом, порассуждать. И предложить рецепт всеобщего человеческого счастья?!
Но эти метаморфозы и многое другое уже в конце века случилось. А вот в самой его середине покинутая мужем Надечка чуть-чуть остыла к Толику, потому что влюбилась! В доктора Никитина.
