Казалось бы, так просто сделать шаг навстречу, если любишь! Но это именно казалось, ведь зарождающееся чувство так хрупко, что можно погубить одним словом, а ненависть и злость бывают очень сильны…
Упадут сто замков и спадут сто оков, И сойдут сто потов с целой груды веков, И польются легенды из сотен стихов Про турниры, осады, про вольных стрелков. Ты к знакомым мелодиям ухо готовь, И гляди понимающим оком Потому что любовь — это вечно любовь, Даже в будущем нашем далеком. ("Баллада о времени" В.С.Высоцкий)
Для чего люди отправляются в паломничество? Что заставляет их часами брести пешком в холод и жару, по грязи и гололедице, преодолевать огромные расстояния, а порой отбиваться от волков, в том числе и двуногих? Причина всегда одна и та же. Надежда на чудо, которая остаётся, когда иных путей к спасению нет. Сколько их, поддерживамых этой надеждой, ходят по дорогам всех стран, в направлении всех монастырей и аббатств, дабы поклониться святыням и молить о чуде. И никогда не прекратится этот поток, ибо нескончаемы страдания людские в земной юдоли, и слишком много тех, кому не на кого уповать, кроме Христа и Богородицы. Да, много недужных, убогих, параличных, изувеченных на войне или в застенках, надорвавшихся на непосильной работе бродят в поисках исцеления, не меньше и бесплодных женщин, и тех, кто отчаялся найти справедливость или отмаливает свои и чужие грехи.
Не редкость и паломничество во исполнение обета, когда под рубищем может скрываться парчовое платье знатной дамы или миланская кольчуга знатного рыцаря.
Впрочем, здесь и сейчас таковых не наблюдалось.
Немолодая паломница в грубом, подписанном веревкой балахоне своим наметанным глазом сразу определила это. Она давно уже научилась различать, кто есть кто. На этот раз паломников, жаждущих помолиться в обители Святой Женевьевы в эти холодные дни ранней весны, было не более дюжины, все крестьяне и крестьянки. Шли медленно, почти не разговаривали, ведь нужно беречь силы. Каждые несколько часов останавливались на короткий отдых, доставали из котомок нехитрые припасы, ели и двигались дальше. Долго засиживаться нельзя, чтобы ночь не застала посреди дороги.
На одном из таких привалов к ним присоединились ещё двое. Это были женщины, и потому опасений не вызвали. Одеты обе были просто, если не сказать бедно. Одна — пожилая крестьянка со строгим обветренным лицом, высокая и плотная. Ее спутница, судя по легкой, грациозной поступи и стройной фигуре, была молода. Лицо ее не сразу удалось рассмотреть под низко опущенным капюшоном. Но когда его отбросил сильный порыв ветра, стало ясно, что это не простолюдинка. Уж слишком одухотворённым было ее лицо, да и волосы очень хороши — длинные, тяжёлые, а по цвету — золотые, слегка с рыжиной, как опавшая кленовая листва, у крестьянок таких волос не бывает. Красива ли она, сказать было трудно, уж слишком бледна и печальна. Глаза совершенно сухие, но их болью, казалось, можно отравить весь мир. Девушка быстро, не останавливаясь на ходу, поправила капюшон. Пожилая поддерживала ее под руку, иногда начинала что-то говорить, но быстро умолкала, ибо молодая все равно была словно глухой и немой в своем страдании.
После ночёвки на убогом постоялом дворе двинулись дальше, едва показалось Солнце. К обители вышли днём. Дальше все было, как обычно. Месса, торжественное звучание органа, хор, сотни зажженных свечей. Лиловые, красные, золотые облачения высшего духовенства и черные рясы монахов. Вместе со всеми простерлась ниц и девушка, присоединяя свою отчаянную мольбу к сотням других, жаждущих утешения и справедливости.
После мессы пожилая компаньонка ободряюще шептала ей: — Теперь все будет хорошо. Вот увидишь, все образуется. Святая Женевьева всех слышит, всех утешает. Ты забудешь… — Да, да, — тихо отвечала девушка. — Мы вернемся домой и будем жить, как жили.
Она говорила, а сама будто была где-то не здесь. Что — или кого — видела она мысленным взором где-то там, за промозглым весенним туманом?
В тот же день пустились в обратный путь. Обычным, бедным людям незачем терять понапрасну время. Шли той же дорогой и с теми же людьми, возвращавшимися в свои деревни. Заночевать пришлось в придорожном трактире.
Усталость почти сразу свалила крестьянку. Девушка же выскользнула за дверь и долго стояла, вдыхая холодный воздух. — Пойду скажу ей, чтобы шла в дом, — недовольно проговорил трактирщик. — Так не положено, чтобы девице в ночное время быть во дворе. — Ничего, пусть, — вступилась его жена. — Тут мы всех знаем, никто не обидит. Она же барышня, видно, не привыкла к этому храпу, да и копотью пахнет, и дымно… — Ну здесь же постоялый двор, а не хоромы короля! — буркнул он, однако спорить не стал.
