– Я хочу убедиться во всем на собственном опыте, – сказала Кэтрин. – Теперь я достаточно искушена, чтобы сделать правильные выводы. Можешь не бояться за свою темноволосую девушку. Она совершенно не в моем вкусе. Это твоя девушка. Это то, что тебе надо, но меня увольте. Любовь уличного мальчишки меня не привлекает.
– Ну что ж, пусть я уличный мальчишка… – начала Марита.
– Я могла бы назвать это иначе, но решила держаться в рамках приличий.
– И все же я в большей степени женщина, чем ты, Кэтрин.
– Ну-ну. Продемонстрируй Дэвиду свои «мальчишеские» штучки. Ему понравится.
– Дэвид знает меня как женщину.
– Чудесно, – сказала Кэтрин. – Рада, что вы наконец обрели дар речи. Беседовать все же приятнее, чем молчать.
– В тебе вообще нет ничего женского, – сказала Марита.
– Ну и что? Я знаю это и много раз пыталась объяснить это Дэвиду. Разве нет, Дэвид?
Дэвид посмотрел на нее и промолчал.
– Я говорила тебе об этом, Дэвид?
– Да.
– Я говорила ему об этом, и в Мадриде я вывернулась наизнанку, чтобы быть девушкой, – кстати, это меня и доконало. Теперь со мной покончено. Вы нормальные юноша и девушка, вам не нужно меняться и ломать себя, а я другая. Я вообще уже ничто. Единственное, чего я хочу, – это чтобы вы с Дэвидом были счастливы. Все остальное не имеет значения.
– Я знаю и стараюсь объяснить это Дэвиду, – сказала Марита.
– Хорошо. Я, в свою очередь, избавляю тебя от всяких обязательств по отношению ко мне. Никто никому ничем не обязан. Так что имей это в виду. Я прошу тебя только об одном: будь счастлива и сделай счастливым Дэвида. Ты можешь, а я нет и хорошо понимаю это.
– Ты прекрасная девушка, Кэтрин, – сказала Марита.
– Я вечно проигрываю еще до того, как игра началась.
– Неправда, – сказала Марита. – Это я такая. Я была такой глупой и так ужасно себя вела.
– Ты никогда не была глупой. И всегда говорила только правду. Ладно, давай оставим этот разговор и будем просто подругами. Это возможно?
– Я с радостью, если ты сама считаешь это возможным.
– Я хочу этого. И не нужно разыгрывать трагедию. Ты, Дэвид, можешь не торопиться с книгой: пиши в своем темпе. Ты же знаешь, я хочу только одного – чтобы ты писал как можно лучше. Собственно, с этого мы и начали разговор. Теперь я уже ни на чем не настаиваю.
– Ты устала, – сказал Дэвид. – Мне кажется, ты вообще сегодня не обедала.
– Может, и не обедала. А может, обедала. Как ты считаешь: мы можем забыть обо всем и остаться подругами? – спросила она Мариту.
«Итак, они подруги, – думал Дэвид. – Знать бы только, что такое в ее понимании “подруга”». Он постарался отвлечься от всего сказанного выше и просто говорил и слушал, осознавая нереальность той реальности, в которой они все оказались. Он знал, как каждая из девушек отзывалась о другой, и знал, что каждая из них прекрасно знает, о чем думает другая и даже о чем она с ним говорит. В некотором смысле они и в самом деле подруги: несмотря на полное неприятие, они понимают друг друга и наслаждаются обществом друг друга при том, что абсолютно не доверяют одна другой. «Мне тоже приятно находиться в их компании, но на сегодня с меня довольно».
Завтра он должен вернуться в свою страну. Кэтрин ревновала его к этой стране, а Марита уважала ее и любила. В той стране он был счастлив, там ему было так хорошо, что это не могло продлиться долго. Сейчас его снова вырвали из столь дорогого ему мира и поместили в вакуум, где не было ничего, кроме сумасшествия, которое теперь приняло форму преувеличенной практичности. Он устал от всего этого, и ему было неприятно, что Марита объединилась со своим врагом. Ему Кэтрин никогда не была врагом, за исключением тех случаев, когда принимала его собственный образ в своих бесплодных ирреальных поисках любви, но и тогда она была врагом только самой себе. Ей необходимо иметь врага, поэтому она предпочитает держать его поблизости, а ближе себя у нее никого нет, к тому же она знает все слабые и сильные стороны этого врага и с легкостью находит бреши в его обороне. «Она искусно обходит меня с фланга, потом обнаруживает, что это ее собственный фланг, и решающая схватка оборачивается беспрерывным кружением, и пыль, которая взметается вокруг нас, – это все, что осталось от нас с нею».
После ужина Кэтрин захотела сыграть с Маритой в нарды. Они всегда играли всерьез, на деньги. Когда Кэтрин ушла за доской, Марита сказала Дэвиду:
– Пожалуйста, не приходи сегодня ко мне после всего, что случилось.
– Хорошо.
– Ты понимаешь, почему я прошу тебя об этом?
– Не говори мне о понимании, – сказал Дэвид.
Утром Дэвид собирался приступить к работе и по мере приближения этого часа становился все холоднее.
– Ты сердишься?
– Да.
– На меня?
– Нет.
– Нельзя сердиться на больного человека.
– Ты просто мало живешь на свете. Как раз на больных все и сердятся. Вот заболеешь когда-нибудь – сама увидишь.
– Мне жаль, что ты сердишься.
– А мне жаль, что я вообще тебя встретил.
– Не надо, Дэвид, пожалуйста.
– Ты же понимаешь, что я говорю не всерьез. Просто я уже настроился на работу.
