– Скажите, Шкурдюк, а может быть, лучше вам пойти в прокуратуру и рассказать все как было? Это повлечет гораздо меньшие последствия, чем то, что вы заварили…
Шкурдюк вывязал из своих толстых узловатых пальцев замысловатый фигурный кукиш и доброжелательно предложил:
– На-кась, выкуси…
Выкусить это было невозможно.
Шкурдюк покачал головой сострадательно и сказал:
– Мы ему с самого начала предлагали: давай закончим по-хорошему! А он все упирался, понт свой козлиный давил. Вот пусть теперь попляшет, пусть знает: первый раз прощается, второй запрещается, а на третий навсегда закрывают ворота. Га-га-га…
Я вздохнула и сказала примирительно:
– Ладно, Шкурдюк, хватит. Нам бессмысленно говорить об этом. Мы явно не договоримся. Скажите мне, вы женаты?
Шкурдюк обрадовался:
– Бог миловал! Зачем мне жениться? Сейчас настоящему мужику жениться нет резона. Все, что можно хорошего от бабы получить, она и без женитьбы тебе даст…
– А кто ж эта женщина была с вами в такси?
Шкурдюк оборвал резко смех, как топором отрубил, наклонился ко мне через стол и сказал отчетливо:
– Никакой бабы с нами не было! Нечего выдумывать!
Я встала и сказала:
– Спасибо за катание на «Энтерпрайзе». Мы еще с вами, безусловно, увидимся. Вы идете, пока врете…
Из парка я мчалась в прокуратуру на такси – так не терпелось мне сказать следователю Бурмистрову, что я думаю о Шкурдюке. Я не сомневалась: он меня поймет. Я смогу объяснить ему то, что не может сказать о себе Ларионов, он как-никак участник драки. Я скажу ему все, что я думаю о соблюдении достоинства, о пределах обороны человеческой чести, я скажу ему…
– …Не жмите мне на сердечные клапаны, Ирина Сергеевна, – сухо улыбнулся Бурмистров. – Вот, взгляните, в протоколе фиолетовым по белому ясно написано: «Ларионов нанес дважды удары тяжелым тупым предметом в лицо Шкурдюку, после чего приемом силовой рукопашной борьбы перебросил через себя Чагина, выбившего головой витрину радиомагазина…»
– Каким еще тяжелым тупым предметом? – насторожилась я.
– А у нас все, что не нож, – тяжелый тупой предмет, – снисходительно пояснил Бурмистров. – Кулак тоже тяжелый предмет. Экспертиза судит по характеру повреждения… Так о какой еще там обороне вы ведете разговоры?
Он улыбнулся, глядя на меня, но улыбка у него была не ехидная и не добродушная, не веселая и не злая – она у него была дрессированная. По незримой команде растягивались бледные полоски губ, обнажая ряд ровных зубов с золотой коронкой сбоку, и эта улыбка не имела отношения ни к настроению, ни к теме разговора, а включалась скорее в его синюю форму с петлицами и зелеными кантами. Когда улыбка изнашивалась, он получал ее вместе с новым кителем на вещевом складе.
– Простите, Николай Степанович, мне захотелось вас спросить, а как бы вы сами поступили на месте Ларионова? Вы нарядный, с букетиком в руках собираетесь в гости или, пуще того, вы с дамой – и какой-то пьяница плюет вам в лицо?
Он насупился и провел рукой по своей тщательно организованной прическе – волосы были выращены в длинную косу на правой стороне головы и бережно разложены волосяной попонкой на гладком куполе плеши. Получался канцелярски-служивый оселедец.
– Я хочу вам напомнить, Ирина Сергеевна, что следственный кабинет не место для строительства беспочвенных гипотез…
– А все-таки? Ведь в жизни всякое может случиться… – напирала я.
– Со мной подобного случиться не может! – отрезал Бурмистров. – Я этого не допущу! Такая ситуация для меня – вещь исключенная!..
От нахлынувшего возбуждения волосики на его макушке растрепались. Я механически подумала, что ему уже давно пора отрезать оселедец и стать нормальным лысым. А может быть, он думает, что все принимают его протезную прическу за настоящие волосы? Может, он уверен, что такая ситуация – быть лысым – для него вещь исключенная?
– Я не понимаю, как вы можете не допустить этого, – сказала я тихо. – Инициатива всегда у хулигана. Или вы утерлись бы тихо? И молча ушли?
Бурмистров наконец рассердился:
– Мне кажется, что вы задаете эти бессмысленные вопросы только для того, чтобы уверить меня в существовании каких-то мифических плевков! Вы хотите затвердить у меня в сознании и в уголовном деле эти несуществовавшие, никем не засвидетельствованные плевки, чтобы вместо реальных обстоятельств и правовых норм мы стали на путь рассуждений об оскорбленных достоинствах, поруганных честях и моральных травмах!
Я смотрела на него и удивлялась: у него не было лица, только металлическая оправа очков на костяной подставочке носа.
– Николай Степанович, а разве закон не стоит на охране достоинств, чести, морали? Разве нет статей в кодексе, которые бы обеспечивали человеку на улице их неприкосновенность?
