Тут и я вздохнул тяжело, а молвил мягко:
— Ну, не можешь — не надо… Я понимаю, тебе порядок нарушать нельзя… Раз не полагается, значит, обойдусь как-нибудь… Ты это не бери в голову…
Он от удивления глаза выпучил — с того дня, как он впервые перешагнул порог этого кабинета, никто не сказал ему панибратского «ты». Великая привилегия сановника говорить всем «ты», твердо зная, что «я» — это «мы», что меня — много, что «я» — держава, власть, сила, и обращаться ко мне надлежит только на вы, и любая попытка «тыканья» есть не просто нарушение субординации, а оскорбление национального достоинства и покушение на государственный престиж.
Покачал он головой и сказал удивленно:
— А мне звонили о тебе достойные люди… Сказали, что ты неплохой парень… Толковый…
— Люди — злы! Обманули… — вздохнул я.
— Ладно! — махнул он рукой. — Последний вопрос. Что ты можешь сказать об обстоятельствах убийства жены Александра Игнатьевича Серебровского?
— А что я могу сказать? Я ведь там случайно оказался! — развел я беспомощно руками. — Когда я приехал, она уже была мертва…
— Я понял, — снова кивнул он. — А Константина Бойко кто вывез отсюда?
— Кота? Бойко? — безмерно удивился я. — Откуда мне знать? На месте убийства я видел его мельком… Но там такая кутерьма была, что я сразу потерял его из виду… Больше Бойко я не видел, где находится — не знаю. И он мне ни разу с тех пор не звонил…
— Я понял, — опять повторил министр и долго задумчиво смотрел на меня.
Потом сказал ровным голосом:
— Подпиши заявление, проставь дату…
Я расписался и число поставил, протянул лист, прикрыл глаза, скрестил под столом пальцы и молча завопил: «Господи Всемогущий! Сделай так, чтобы это было последним распоряжением по службе! Я ведь отдал ей всю свою непутевую, бестолковую жизнь!»
И ничего не услышал в ответ. Сыто сопел кондиционер, поскрипывало золотое перо в руке у министра.
Зачем он меня вызывал? Взглянуть лично на отвязного дурака, за которого ходатайствуют невероятно достойные люди? Боюсь, мне этого не узнать никогда. Да и не нужно мне это теперь.
Левый угол моего заявления перекрыла размашистая косая резолюция: «Вывести за штат, с сохранением в действующем резерве».
— А я думал — «с наслаждением!».
— Что — с наслаждением? — не понял министр.
— Резолюция на рапорте об увольнении… Одному знакомому написали…
— Свободен! — коротко, душевно, исчерпывающе сообщил министр.
Вышел я оглушенно в приемную, и Коновалов, наверное, впервые в жизни промашку сделал — радостно, с ожиданием спросил:
— Как? Что сказал?
— Сказал, что я свободен…
