Должна ли я была догадаться, что леди Бриггс – мать Хозяина? И какое имеет значение, что я не догадалась?
Если бы леди Бриггс не вмешалась, может, я сейчас разминалась бы, чтобы выступить с кунг-фу номером вместе с Майком? Почему Майк предположил, что сестричка, которая в него влюблена, – это Салли-Энн, когда совершенно очевидно, что это я?
И, в самом общем смысле, почему что-то считается или не считается истиной? И как проверить истинность истины? Короче, меня мучили те же самые вопросы, которыми моя сестра была одержима до катастрофы с кемпингом. В какой-то момент я подошла к ней и попыталась заговорить об этом.
– Что тебя беспокоит? – уточнила моя сестра. – Майк Ю или леди Бриггс?
– И то и другое – разрушенные иллюзии заставляют сомневаться в себе, – ответила я. – Я в смятении.
Я рассказала, что не только утратила чувство реальности, но еще погрязла в поисках скрытых смыслов, таящихся в событиях прошлого. И что каждый незначительный намек, который виделся прямым указанием на грядущий роман (Майк) или сенильную деменцию (леди Бриггс), оказался на деле ключом совсем к иной правде – правде, в которой моя роль ничтожна. Очень трудное и удручающее осознание.
Сестра проявила минимум интереса и любопытства, ее формальный бездушный ответ напоминал проповедь ленивого викария.
– Мир наступит с принятием, Лиззи. Мы знаем лишь то, что знаем, а все прочее – предположения.
А потом спросила, понравились ли мне изящные бутоньерки, которые она смастерила из побегов папоротника и мелких осенних маргариток.
Я не хотела, чтобы мир наступил с каким-то принятием, я хотела непрерывной хронической радости, которая сопутствует невежеству и фантазиям, я бы предпочла не знать про Майка и Салли-Энн и продолжать думать, что леди Бриггс была просто безумной затворницей.
В заботах легче забыться, сновать в толпе, напоминая, кому вот-вот «пора на сцену», или предлагать вновь прибывшим трехэтажные сэндвичи, подливать чай, водить в туалет мисс Бриксем или поправлять ей сползающие чулки.
Викарий, не обращая ни на кого внимания, уселся со стаканчиком хереса читать объявления в «Лестерском Меркурии». Он искал, как сообщил моей маме, подержанный сервировочный столик на колесах, поскольку из кухни в столовую в его доме ведет очень уж длинный коридор.
– Я сыт по горло остывшим бешамелем на холодных тарелках, – возмущался он.
– О, чистая Барбара Пим![61] – усмехнулась мама.
Мистер Холт похлопал меня по плечу и сказал, что уезжает, ему надо закончить с документами по инвентаризации.
– Но вы не увидите, как Сью выпрыгивает из окна, – огорчилась я.
– Я уже видел ее трюк раньше и, убежден, увижу еще не раз, – заверил он, и это правда, потому что Сью теперь наша общая собака, у него будет немало шансов видеть ее.
– Поздравляю со свадьбой, – сказала я и похлопала его по руке.
– Спасибо за все, дорогая, – ответил он.
Прибыла миссис Лонглейди с тортом «Чокка-Чокка» по секретному фамильному рецепту; к моему удивлению, она украсила его фигурками жениха и невесты, а сверху написала глазурью витиеватыми буквами «Мистер и Миссис», как будто это НАСТОЯЩИЙ свадебный торт, хотя так не планировалось (моя сестра соорудила сердечко из четырех кексов). Мама выразила соответствующую благодарность, и миссис Лонглейди, перехватив инициативу, предложила ей разрезать торт и загадать желание на будущее.
– Где жених? – проорала миссис Лонглейди, как будто была близкой подругой жениха и невесты. – Ему пора разрезать торт и загадывать совместные желания.
– Он сбежал на склад, – сообщила моя сестра.
– Сбежал, – возмутилась миссис Лонглейди, – от своей молодой жены, не разрезав свадебный торт? Это же самая важная церемония.
– Ага, – согласилась моя сестра. – Но ваш торт – не официальный свадебный, так что не переживайте.
Мама оказала честь торту миссис Лонглейди и разрезала его вместе с Крошкой Джеком – который этому очень обрадовался, раз уж его лишили возможности провести маму к алтарю, – и мама загадала желания от своего имени и от имени мистера Холта, но все тут же испортила, выпалив желания вслух, так что они вряд ли теперь сбудутся, потому что их нужно хранить в тайне, в глубине сердца – ну, вероятно.
– Я бы хотела гармонии, – сказала мама.
Я покосилась в сторону Майка Ю, ведь «Гармонией» называлась лодка, которой мы любовались во время романтической прогулки вдоль канала, и даже размечталась, как мы плывем к Фокстонским шлюзам и фотографируем друг друга, как мы справляемся с тяжелым механизмом. Майк Ю на меня не косился. Гармония ничего не означала для него.
Я помогла миссис Лонглейди разрезать «Чокка-Чокка» на маленькие ломтики и положить каждый на салфетку, чтобы раздать гостям. И хотя это наглость – подавать ее торт в качестве официального свадебного торта, когда на столе красовалось сердечко, сооруженное моей сестрой из готового кекса «Баттенберг», в окружении жалких капкейков Салли-Энн, – все равно было чудесно, что даже такие противные персонажи повели себя мило и серьезно отнеслись к маминой свадьбе, а кексовое сердечко мы заберем домой и съедим сами.
