– Слушайте, это обывательское рассуждение! Частное предпринимательство очень гибко, да, но оно хорошо только в узких пределах. Если частное предпринимательство не зажать в железные клещи, то из него вырастают люди-звери, люди биржи, которые знать не хотят удержу в желаниях и в жадности. Прежде чем быть обречённым экономически, капитализм уже был обречён этически! Давно!
– Но знаете, – повёл Олег лбом, – людей, которые удержу не знают в желаниях и жадности, я, честно говоря, наблюдаю и у нас. И совсем не среди кустарей с патентами.
– Правильно! – всё тяжелей ложилась рука Шулубина на плечо Олега. – Так потому что: социализм – но какой? Мы проворно поворачивались, мы думали: достаточно изменить способ производства – и сразу изменятся люди. А – чёрта лысого! А – нисколько не изменились. Человек есть биологический тип! Его меняют тысячелетия!
– Так – какой же социализм?
– А вот, какой? Загадка? Говорят – «демократический», но это поверхностное указание: не на суть социализма, а только на вводящую форму, на род государственного устройства. Это только заявка, что не будет рубки голов, но ни слова – на чём же социализм этот будет строиться. И не на избытке товаров можно построить социализм, потому что, если люди будут буйволами, – растопчут они и эти товары. И не тот социализм, который не устаёт повторять о ненависти, – потому что не может строиться общественная жизнь на ненависти. А кто из года в год пламенел ненавистью не может с какого-то одного дня сказать: шабаш! с сегодняшнего дня я отненавидел и теперь только люблю. Нет, ненавистником он и останется, найдёт кого ненавидеть поближе. Вы не знаете такого стихотворения Гервега:
Олег перехватил:
Ещё б не знать. Мы его в школах учили.
– Верно-верно, вы учили его в школах! А ведь это страшно! Вас учили в школах ему, а надо бы учить совсем наоборот:
К чёртовой матери с вашей ненавистью, мы наконец хотим любить! – вот какой должен быть социализм.
– Так – христианский, что ли? – догадывался Олег.
– «Христианский» – это слишком запрошено. Те партии, которые так себя назвали, в обществах, вышедших из-под Гитлера и Муссолини, из кого и с кем берутся такой социализм строить – не представляю. Когда Толстой в конце прошлого века решил практически насаждать в обществе христианство – его одежды оказались нестерпимы для современности, его проповедь не имела с действительностью никаких связей. А я бы сказал: именно для России, с нашими раскаяниями, исповедями и мятежами, с Достоевским, Толстым и Кропоткиным, один только верный социализм есть:
Костоглотов хмурился:
– Но как это можно понять и представить – «нравственный социализм»?
– А нетрудно и представить! – опять оживлялся Шулубин, но без этого всполошенного выражения мельника-ворона. Он – светлей оживился, и видно, очень ему хотелось Костоглотова убедить. Он говорил раздельно, как урок: – Явить миру такое общество, в котором все отношения, основания и законы будут вытекать из нравственности – и
– Ну, это вряд ли возможно! Ещё двести лет! Но подождите, – морщился Костоглотов. – Я чего-то не ухватываю. А где ж у вас – материальный базис? Экономика-то должна быть, это самое… – раньше?
– Раньше? Это у кого как. Например, Владимир Соловьёв довольно убедительно развивает, что можно и нужно экономику строить – на основании нравственности.
– Как?.. Сперва нравственность, потом экономика? – очудело смотрел Костоглотов.
– Да! Слушайте, русский человек, вы Владимира Соловьёва не читали, конечно, ни строчки?
Костоглотов покачал губами.
– Но имя-то хоть слышали?
– В тюряге.
– А Кропоткина хоть страницу читали? «Взаимопомощь среди людей…»?
Всё то же было движение Костоглотова.
– Ну да, он же не прав, зачем его читать!.. А Михайловского? Да нет, конечно, он же опровергнут и после этого запрещён и изъят.
– Да когда читать! Кого читать! – возмутился Костоглотов. – Я весь век горблю, а меня со всех сторон теребят: читал ли? читал? В армии я лопату из рук не выпускал и в лагере – её же, а в ссылке сейчас – кетмень, когда мне читать?
Но – растревоженное и настигающее выражение светилось на круглоглазом мохнобровом лице Шулубина: