Походы на базар стали для Тома настоящим приключением. Он восторгался улыбчивыми людьми, которые пересыпали общепланетарный язык старинными словечками, удивлялся мартышкам, которые здесь были вместо кошек, уговорил Кирама выкупить и отпустить в океан морскую черепаху, которую выловили ради плавников для супа. А еще, здесь было много удивительных и странных фруктов. Том, как ребенок, тянул все в рот и с восторгом делился впечатлениями с монахиней. Та в свою очередь готовила блюда Океании: запеченную в костре рыбу, жареные на шпажках громадные креветки, батат, зеленые бананы, которые здесь тушили, как картошку, а из переспелых бананов Мари пекла восхитительные хрустящие лепешечки.
А еще одним откровением для Тома стал сам океан. Том только на второй день понял, чем так пахнет в воздухе. Это был запах океана, соленый, горький, пряный, жесткий и едкий от запаха выброшенных водорослей и немного йодистый, совсем, как кровь. Том никогда даже в ванне не сидел, а тут вдруг столько воды… которая неожиданно оказалось соленой. Нет, Том знал, что моря и океаны соленые, но он думал, что они соленые, как соль, а он оказался совсем другой на вкус. Мари не разрешала пить соленую воду, только полоскать рот и выплевывать обратно, но восхищение омеги океаном ее умиляло.
Они ходили с Мари к скалам, туда, где море намыло пологий пляж, и монахиня, подвязав узлом юбку, учила Тома плавать. Это было очень странно, столько воды вокруг и горизонт, который обрывался где-то в бесконечности ровной линией воды. Где-то между горизонтом и берегом было несколько частей понтона, которые заякорили неподалеку от затонувшего баркаса. Целый день между берегом и этими громадными поплавками сновали лодки, которые подвозили людей. Там же заправляли воздухом акваланги, перед тем, как отдать их ныряльщикам..
Местных на берегу тоже было достаточно. Они подвозили продукты, пиво и напитки, увозили мусор на переработку, работали лодочниками, обслуживали всю технику, которую, оказывается, взяли в аренду на время экспедиции. На берегу каждый день было достаточно шумно, но когда наступал вечер, все местные жители уезжали домой, и становилось тихо. Том по утрам собирал выброшенные океаном ветки и палки и просушивал их на жарком солнце. А когда небо темнело, Ран разводил на берегу маленький костер. Он плохо разгорался из-за въевшейся соли, но потом приветливо потрескивал, пока Том жарил на длинных прутиках замаринованных за день креветок и мелкую рыбешку.
Сестра Мари ходила по берегу босиком, совсем не обращая внимания, когда волны подкрадывались к ней и мочили подол ее платья. К вечеру он был в кружеве белесых разводов просохшей соли и был как будто накрахмаленный. Монахиня каждый вечер мылась прямо в платье под уличным душем, а потом шла домой переодеться в точно такое же длинное и местами вылинявшее платье. Мокрое платье она вывешивала на веревке, натянутой между домами, рядом с полотенцами своих друзей, а вот трусы стыдливо сушила в домике, на спинке своей кровати.
По вечерам после ужина и до тех пор, как солнце окончательно скрывалось за горизонт, монахиня брала стул и садилась на самой кромке прибоя. Море подбиралось все ближе и ближе и, игривой волной поднимало подол платья, обнажая сухие старческие лодыжки. Мари с доброй улыбкой смотрела на закат и перебирала старенькие потертые четки, которые давно потеряли округлость и были похожи больше на косточки маслин. Том принес ей попить и, не выдержав, нарушил тишину давно мучившим его вопросом.
- Сестра Мари, разрешите спросить, - Том дождался, когда молодые глаза на старом лице взглянули на него с нежностью, и после этого спросил, - скажите, а вот вы никогда не жалели, что стали монахиней? У вас ведь не было детей и семьи. Разве не в них смысл жизни для каждого человека?
- Но у меня были дети, - улыбнулась Мари, - каждый ребенок был мне дорог, как родной, для каждого я была матерью, каждому мужчине я была сестрой, а каждому старику дочерью. И старалась помочь каждому, кому делом, кому словом, а за кого помолясь и попросив Божьей помощи. Я прожила хорошую жизнь и, оглядываясь назад, не сомневаюсь в своем выборе. А вот скажи мне, почему ты не крещен? Ты ведь не мусульманин, как Ран, и я не видела, чтобы ты молился хоть какому-нибудь Богу. Лучше расскажи мне, как тебе живется без веры, без помощи Духа и заступничества святых ангелов?
- М-м, - растерялся Том, - у нас в приюте появлялись время от времени разные люди, которые что-то рассказывали, но они были посторонними. Над ними было смешно поприкалываться, иногда они приносили подарки, но обычно они сбегали, обзывая нас по-всякому и грозя смешными карами. А с одним ангелом я даже знаком лично. Я был на его свадьбе, его зовут Аэрин, это по-шотландски значит «мир».