Переглядываемся: надо уходить. Подбираю с пола обломанный лист алоэ для наших царапин. Из разбитой дешевенькой рамки хмуро смотрит на созданный его батюшкой свет Иисус Христос. Он не понимает, кто мы, кто скинул его из красного угла и что здесь вообще делается. Божьего заступничества ждать не приходится. Галопом мчимся по дворам. Какая сволочь придумала проволочные сетки? Не защищают и не перелезешь эту дрянь! Натыкаемся на страшно обрадовавшихся Тятю и Федю, которые рассудительно не спешили и в момент поражения находились на улице позади всех. Это не мешает Тяте с подкупающей искренностью сообщить, что они чуть не обосрались.
Через двадцать минут взвод собирается за домами, недалеко от места начала атаки. Али-Паша мрачен.
— Потери, потери есть?!
— Не знаю, — говорю, — не видел. Мои по дворам скакнули все. На улице никого. Ни стоя, ни лежа, никого из моих там не осталось.
Жорж и Ваня Сырбу под руки тащат кого-то из своего отделения. Раненый прыгает на одной ноге. Перетянутая грязной веревкой, как жгутом, штанина внизу вся в крови. Им неуклюже помогают. Последним приходит комод-два.
— Ну?!
— Так и есть, — устало отвечает взводному Серж. — Двое убито. Сразу, очередью на стене. И двое ранено. Осколками, уже при отходе. И в «КамАЗе» легли все.
— Как же это ты, с гранатой, а?! — тоскливо спрашивает Али-Паша.
Я понимаю — это о той, не долетевшей противотанковой гранате, от взрыва которой порезало стеклом меня и Витовта.
— Показалось, доброшу, — устало отвечает Серж. — Второй раз вижу такое, — качает он головой. — В Афгане после такой же атаки еле-еле своих убитых и пленных отбили, когда их «духи» уже на ослов вьючили… Там хоть было кому отбивать!!! — неожиданно выкрикивает комод-два.
Меня тоже охватывает злость. На то, что дела обстоят так худо, на муть, повисшую в голове, на страх, задним числом ползущий по спине и давящий грудь. Румынские военные, в значительном присутствии которых уже не приходится сомневаться, — это куда опаснее, чем полиция и куча пьяных волонтеров.
Бросаю взгляд на Гуменюка. Тот снова чувствует вину больше всех. Это он, навскидку и без прицела, ударил из гранатомета мимо. Теперь судьба его — быть простым рядовым. Я тоже в позоре. Поприсутствовал в бою без единого выстрела, толку от меня, как от козла молока вышло. А потери: один третьего дня, шестеро вчера, четверо сегодня… Треть взвода как корова языком слизала! И если бы успел выпереться со своими людьми под окна школы, было бы еще хуже…
Скоро становятся известны общие масштабы катастрофы. Атака второй группы по Кавриаго тоже кончилась плохо. БМП сгорела. Глупо сгорела, вместе с экипажем и десантом. Все одиннадцать человек. Им надо было высадить людей у пятиэтажки на Кавриаго, но они почему-то проследовали на скорости мимо, к улице Дзержинского, и там водитель ошибся, сделал неправильный поворот. К ГОПу надо было направо, а развернулись налево. И полицаи влепили им прямо в зад из пушки или чего-то вроде того. Остальную пехоту отрезали от бээмпэшки огнем из той самой пропущенной пятиэтажки, положили, а затем закидали сверху минами. Местность с той стороны более открытая, и потери от минометного огня оказались большие: двое убитых и пятеро раненых. Продвижение третьей штурмовой группы, которая должна была поддержать нас при выходе на промежуточный рубеж, застопорилось на перекрестке Дзержинского и Московской. Там тоже потери.
Проклятый румынский танк сделал свое дело и исчез. Будто испарился. Сидит где-то в засаде, сволочь. Можно догадаться, что враг усилил им свою оборону, после того как наши танки появились у ГОПа. Но обе приднестровские машины уже вышли из боя, и достойных целей не оказалось. Вот только мы попали под раздачу… Убитых больше, чем раненых! Не атака, а самоубийство! И наша единственная пушка оказалась не там где нужно, а в полной заднице, в стороне от боя! Наступать мы больше не можем. То, что сделали двое суток задержки и приказ об отводе назад части прорвавшихся в город тираспольских подразделений, уже не исправишь ничем.
— Взводный! Что дальше нам делать? О чем комбаты перед атакой говорили? Ты же слышал, о чем? — тормошит Мартынова Жорж.
Тот поднимает на него сумрачный взгляд.
— Костенко сказал, обещанных брони и людей не будет. Вместо техники обещали артналет. Сопровождать пехоту нечем, идем в психическую…
— Е… их мать!!! — рявкает Серж.
Вот, оказывается, что за взрывы слышались. Но с восточного берега дали единственный залп, который упал с недолетом, среди тираспольских же ополченцев…
Взводный куда-то отходит. Затем сквозь стрельбу вновь слышится его раздраженный голос, кричат с кем-то из офицеров:
— Что-о-о? Ради чего я людей положил?! Какого х… пошли в лобовую за б…скими обещаниями?! И теперь говорят отступать?!! Кто отдал приказ? Покажите мне эту сволочь!!!
На Али-Пашу страшно смотреть, и мрачно стоит перед ним и его собеседником появившийся словно из-под земли комбат.
