— Что смотришь? Мины это! Все нормально, хорошо даже. Бьют туда — значит не их земля, можно двигать!
Махнув рукой подчиненным, пересекаю улицу к Дому культуры, за которым уже скопилось второе отделение. Обернувшись, убеждаюсь, что арьергард во главе с Кравченко и Гуменюком тоже понял, куда идти. Подойдя к Сержу, говорю ему, что командир сказал собрать здесь перед выдвижением взвод.
— Ну и где он сам? Сколько нам в куче торчать? — раздраженно спрашивает этот злыдень.
Но долго ждать не приходится. Почти сразу Мартынов и Тенин отделяются от группы соседей и бегом направляются к нам.
— Серж! Бери своих «афганцев» и двигайся за домами слева. Во дворы не углубляйся, только чтобы вы не на открытом месте и видели, что там делается. Идешь первым. Эдик со своим отделением пойдет под теми же домами со стороны улицы, справа. Держи карту и следи, чтобы он с ментами не вылез вперед, а то нарвутся, ничего не умеючи! И тебе, мент, приказываю вперед не лезть! Не дай бог, будет бой, подчиняться будешь Сержу. Миша, ты город знаешь, помоги им пока что…
— А ты куда?
— А я подстрахую вас сзади и подожду наших на углу Котовского. Не нравится мне эта пустота…
Договаривая, взводный быстро оглядывает нашу доблестную милицию. Вперед высовывается светлоглазый и белобрысый.
— Семзенис, ко мне!
Быстрый он… Всех уже знает! Только зачем, интересно, я — его заместитель, если подчиняюсь комоду-два?
— Пошли, — тут же командует Серж. — Первая группа, через улицу марш! Жорж, ты — за нами!
Когда Жорж со второй группой исчезает между пятиэтажками, начинаем движение мы. Через пару кварталов Мартынов и Семзенис остаются смотреть за нашими спинами и ждать батальон.
С маленькими домами как-то проще. Но каждая пятиэтажка отнимает несколько лишних минут. Перед каждым новым проездом, у каждого угла — короткая остановка, оглядывание дворов и крыш. И надо успевать за Сержем, который задает бешеный темп. Вокруг жилые дома, дворы, лавочки… Чистый, без следов боя, район. Начинают шевелиться жители, во дворах все больше людей. Тащат сумки, чемоданы, скарб, со страхом вслушиваются в щелканье выстрелов и стрекот очередей у ГОПа и еще дальше, где-то на окраинах. На глазах у них шнырять и выглядывать из-за углов с автоматами кажется как-то неприлично. Чувствую, опять начал выпадать из обстановки. Внутри какое-то раздвоение: не то воюем, не то играем в войну… Кого-то мы пугаем, кто-то наоборот стремиться что-то у нас спросить. От этого, несмотря на мои отчаянные попытки командовать, движение замедляется. Вскоре оно утрачивает большую часть признаков военной осторожности. Чувствуется, что еще немного — и отсюда на Тирасполь хлынет лавина перепуганных насмерть беженцев. Надо быстрее, как и сказал взводный, идти к назначенному месту и занимать отдельные дома! Другое просто бессмысленно! Через полчаса даже простое передвижение может стать почти невозможным, а с наступлением темноты жидкие цепочки наступающих окончательно потеряются в этих улицах и дворах…
Из очередного двора навстречу нам выходят несколько женщин с детьми, старик тянет тяжело нагруженную тачку-котомку на колесиках. Такие тачки, ставшие обычными в обиходе мелких торговцев-челноков в Украине называют «кравчучками», у нас в Молдавии — «снегурочками»,[47] а в России — там я не знаю как. Женщины шарахаются в сторону, но тут же узнают, что мы свои.
— Наши мальчики! — бросаются они к нам. — Вы здесь?! Что делается-то, что будет?! Куда нам? Говорят, мосты взорвали!
— Не взорвали. Пушечная стрельба шла, она для мостов неопасна.
— Боже, ночь-то какая страшная была! И два часа назад такой грохот снова был, такой грохот! Потом тише, мы бежать собрались, а рядом снова бу-бух!
— Румыны в округе есть? — спрашивает подошедший сзади Гуменюк.
Женщины косятся на него. С трубой гранатомета он выглядит особенно воинственно. Старик топчется рядом. Он, видно, глуховат и при каждой фразе вытягивает шею. На руках у одной из женщин маленькая девочка с большими испуганными глазами на замурзанном личике. Наверное, плакала и забыли умыть. Другая девочка, постарше, застенчиво жмется к матери. Тятя с грустной улыбкой гладит ее по голове.
— Нет, не видели. Они ночью по улицам ездили, стреляли. У соседей наших из пушки стену пробило. А во дворах чужих людей не слышно было и утром не видно… Нет их здесь.
— Что делать-то нам? — спрашивает другая женщина. — Будут еще за город воевать? Мы детей увозить собрались… Или оставаться?
Я смотрю на женщин Что сказать им? У них дети… И тут звякают оконные стекла. Издалека, на этот раз с северо-западного направления, опять грохочет.
— Сами не знаем. Обнадежить не могу. Думаю, если окружены они в ГОПе и обстрел возобновился, полезут. Или город брать, или окруженных выручать!
— Такие, значит, дела! — надтрестнутым, слабым голосом произносит дед. — Жили мы себе, не тужили…
— Вы к мостам не идите, — мягко, по-отечески произносит Тятя. — Могут обстрелять, а место открытое, как раз под пули и осколки попадете. Идите на речной вокзал. Там у наших лодки есть. И ближе будет, и безопаснее!
