– Ой-ей-ей! За это Паперного у нас могут обвинить в порнографии! Там стоит где-нибудь его фамилия?..
Фамилия не стояла, но это Паперного не спасло. Его исключили из партии и уволили с работы из Института мировой литературы, придравшись к чему-то.
Когда же я месяца через два принес Ф. Г. коричневую книжку Шевцова[57] «Во имя отца и сына», она на следующий день сказала:
– Нет, здесь надо говорить не о литературе. И вообще не говорить. Это же сочинение фашиста! У меня в детстве была чудная книга – подарок родителей, – продолжала она, – толстая, тяжелая, с гладкими, плотными листами и изумительными иллюстрациями-гравюрами, тончайше выписанными. Это – «Сказки братьев Гримм». Мне их читали бесконечно, а потом и я сама тоже. Там есть одна сказка, не помню, как она называется: родился в семье долгожданный ребенок, девочку назвали Жданочка, и вскоре все собрались отпраздновать это событие. Мать спускается в подвал налить из бочки в кувшин вина. И видит: над бочкой на стене висит кирка – большая, с острыми концами. Села мать на скамеечку и заплакала:
– Вот вырастет наша дочка, пошлем мы ее в подвал за вином, а кирка упадет и пробьет ей голову!
Сидела, плакала, пока не пришел отец. Рассказала она ему все – он тоже заплакал. Потом то же самое с дедом, бабкой, тетушкой. Пока не пришел сосед, молодой, красивый парень, который снял кирку со стены:
– Теперь новорожденная останется целой!
Надо что-то делать, Глебушка. Нельзя не остановить это безумие. Иначе…
– Вы не оригинальны, – сказал я. – Сегодня днем, когда мы стояли в нашем коридоре литдрамвещания, курили и говорили о Шевцове, кто-то вдруг предложил:
– Братцы, пора переходить от слов к делу!
И знаете, какая была реакция? У всех языки будто присохли. Докурили, побросали окурки в урну и, понуро склонив голову, разошлись…
– Боюсь, что в этом все и дело, – сказала Ф. Г. – Боюсь, что страх навечно поселился в каждом из нас. Вы знаете, какой страшный сон меня преследовал в тридцатые годы? Ну, после тридцать седьмого. И этот кошмар я видела не раз: «Спасите! За мной гонится НКВД!» – просит меня запыхавшаяся корова. Я прячу ее в большой сундук, но никак не могу закрыть крышку – рога мешают. Слышу уже приближение погони, хочу попросить корову опустить голову пониже, но не могу сделать это, потому что ужасно мучаюсь, не зная, как обратиться к ней: «мадам», «гражданка» или «товарищ корова»?..
Речь зашла про хиппи – Ф. Г. прочла статью о Вудстокском фестивале в «Театре».
– Я их понимаю. У них нет программы, у них отрицание ради отрицания, анархизм. Но нечто подобное испытала и я. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, я, увидав проходившую по улице босую сверстницу (осень, холодно!), бросила ей свои туфли – модные, с тупыми вывороченными носками – фирмы «Вэра», – вот увидите, эта мода скоро вернется.
– Возьми и обуйся, – крикнула я.
Через несколько минут в комнату вошел отец.
– Я видел, что ты сделала, – сказал он. – Но я прошу тебя запомнить: здесь нет ничего заработанного тобою. Ничего.
Как мне тогда хотелось уйти из дома, как все вдруг стало чужим.
Мой старший брат, он погиб на фронте – пошел добровольцем в Первую империалистическую[58], зашел как-то ко мне в комнату – я тогда еще играла в куклы – ну, мне было лет восемь-девять, а ему четырнадцать, – обвел глазами мою комнату и сказал трагически:
– Здесь все краденое. Все краденое.
Он был легальным марксистом и прочитал тогда Прудона…
– Кто украл? – спросила я.
– Отец, – ответил брат, – и мать.
– Мама не могла украсть, не могла, – заспорила я.
Я ведь, вы знаете, ушла из дома, когда решила стать актрисой. Ушла с одним чемоданчиком. Но мама мне помогала – переводила ежемесячно небольшую сумму.
Однажды с моим приятелем-актером я зашла в банк и получила очередной перевод – несколько бумажных купюр. Когда мы вышли из массивных дверей, налетевший ветер вырвал у меня деньги. Я остановилась и, следя за исчезающими в вихре банковскими билетами, сказала:
– Как грустно, когда они улетают! – и не сдвинулась с места.
– Да ведь вы Раневская! – воскликнул мой приятель, сразу вспомнив героиню «Вишневого сада». – Только она могла сказать такую фразу.
Когда мне пришлось выбирать себе псевдоним…
– Как псевдоним? – перебил я.
– Никто этого не знает – так давно я переменила фамилию.
– Но я-то, – удивлялся я, – читал вам письма от брата, отправлял ваши послания ему – и ни разу не задумался, почему у него другая фамилия!
– Я решила взять фамилию Раневская. У нас есть что-то общее, далеко не все, совсем не все.
– Раневская – хорошая фамилия, – сказала Ф. Г. – Звучная и ясная. Это вам не классический «Тимирзяев», сразу вызывающий отрицательную реакцию.
Я вот никак не пойму, как можно концертировать с такой фамилией, как Крыса?! Увижу на заборе афишу с гигантскими буквами – «Крыса» и каждый раз вздрагиваю! Я ли человек такой тонкой организации, или тут другая причина, но клянусь: не пойду в консерваторию, где мадам Чехова своим сказочным голосом объявит:
