Она оглядывает комнату. В глазах тоска и боль. На камине замечает бронзовую фигурку с циферблатом. Это, пожалуй, единственная «ценная» вещь в комнате. Дама быстро подходит к камину и прячет фигурку под пальто. Затем переходит к столу.
– Ну что же вы стоите, – улыбается, входя, хозяйка. – Вот и чай, присаживайтесь!
– Спасибо, дорогая, но мне пора, – темнеет, а сейчас сами знаете, как ходить по улицам! Я зайду к вам на днях. У меня столько потрясающих новостей.
Она целует хозяйку и идет к дверям. И тут из-под пальто раздается звон будильника. Дама начинает что-то громко, быстро говорить, чтобы «перекрыть» звон, потом замирает. Часы звонят. Когда они смолкают, дама поворачивается к хозяйке. Глаза полны слез. Безмолвно она подходит к камину, достает часы, ставит их на место и медленно уходит.
Режиссер заверял, что все снимет за несколько дней. И действительно, первый эпизод сняли довольно быстро. А дальше появился сценарист и сказал, что в свой сценарий «отсебятину» он не допустит.
Снятый эпизод и вошел в фильм, да и то в сокращенном варианте. Реплику «Стоит мне только выйти на улицу, и начинается революция» посчитали неуместной.
Мы смотрели немые ленты Гарольда Ллойда и Бастера Китона.
– Нет, это не искусство, – сказала Ф. Г.
Я стал спорить, как понимать термин «искусство»: ведь и шить сапоги – тоже искусство.
– Да, искусство в смысле ремесла, – сказала Ф. Г. – Я же говорю о творениях гения. Искусство – это то, что «от Бога». В нем должна быть великая идея любви к людям. Чаплин – до той поры, пока не отказался от своей маски, – искусство. «Потемкин» Эйзенштейна тоже.
– А «Летят журавли»?
– Нет. Там есть гениальная сцена – смерть Бориса, но это гений оператора. Она, может быть, станет хрестоматийной. А в целом фильм – нет.
– Ну, тогда очень многое не попадет под понятие «искусство».
– А это так и есть на самом деле. Но зато создания искусства живут вечно. Гарольд Ллойд – это блестящее мастерство, виртуозное трюкачество, которое требует и сил, и смелости, и выдумки. Но ведь уже сегодня это только любопытно. Это не задевает души, не рождает высоких чувств.
– Мой первый рассказ о себе очень важен для зрителей, – сказала сегодня Ф. Г. – Когда меня спрашивает Ферри, правда ли, что я играла в театре, и просит рассказать об этом, я вся оживаю. Мне приятно вспоминать. Да, в нашей постановке Шекспир провалился, не дойдя до премьеры, но и это воспоминание не вызывает у меня грусти. Я рассказываю о пьесе собственного сочинения, которая – не в пример Шекспиру – продержалась целый сезон. Заметьте, рассказ мой насквозь ироничен: «Одну даму, которую подозревают в убийстве, защищает на суде молодая женщина-адвокат. Внезапно обнаруживается, что эта женщина-адвокат ее родная дочь…» Я не скрываю иронии, посмеиваюсь над собой. И вместе с тем признаюсь: «Я так любила умирать на руках своей дочери!.. Мы так чудесно проводили время!»
Здесь ключ ко всей сцене. Миссис Сэвидж отлично понимает, что она никакая не актриса. Она с детства восхищалась театром, позже, думаю, стала театральным завсегдатаем, что-то читала о романтической жизни богемы, и ее жадно влекут кулисы и все связанное с ними. Театральная среда, разговоры об искусстве, встречи с «коллегами» – вот что такое для нее театр. Ни в коем случае не больше!
В актерском увлечении – одна из «странностей» Сэвидж, а если хотите – ее характер. Она способна, легко нарушив все «правила приличия», уйти на сцену. В этом – ее молодое озорство. Если бы не оно – разве смогла бы почтенная дама разыгрывать (да как – до скандала!) своих детей.
Когда я кончаю свой рассказ о театре, я уже с грустью добавляю: «Теперь все кончено». Воспоминание было приятное, поэтому в моем рассказе не только ирония, но и удовольствие. Однако надо вернуться к действительности. И сразу, без перерыва разговор о детях. И совсем другое настроение: горечь, обида, ненависть. Вот какие в роли колебания: в одной короткой сцене – от улыбки до гнева…
Журнал «РТ» напечатал интервью с Пельтцер, которая своей самой любимой комедийной актрисой называет Раневскую. «К тому же она умеет играть и трагедию, что очень редко», – замечает актриса.
– А мой любимый комедийный актер – Райкин, – сказала Ф. Г., когда я показал ей это интервью. – Я не говорю о Чаплине, он не в счет – вне конкуренции. Райкин феноменален: это и актер, и гражданин.
Ф. Г. рассказала мне, что в день гибели Комарова, когда работали все увеселительные заведения, Райкин вышел к публике и сказал:
– Дорогие друзья. Наш театр – театр смеха. Сегодня трагически погиб наш соотечественник. Мы не сможем смешить вас – это было бы кощунством; точно так же, как и вы не сможете смеяться. Поэтому разрешите нам отменить спектакль. Тридцатого апреля – у артистов театра выходной день, мы просим прийти к нам – мы сыграем для вас…
Кто-то из театра позвонил в горком с жалобой: как же, ведь Райкин поступил самовольно, без специальных указаний! Из горкома якобы ответили:
