Навещали ее близкие ей люди – Нина Станиславовна Сухоцкая, бывшая актриса Камерного театра, Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф, Е. С. Булгакова – тот круг друзей, с которыми Ф. Г. поддерживала постоянные связи. Круг ограниченный, к расширению его Ф. Г. не стремилась – скорее наоборот.
– Я часто так устаю от людей, – говорила она. – Они плетут столько ерунды, а пустословие всегда утомительно.
Но в больнице ей доставлял явное удовольствие каждый визит. Она старалась развлечь гостей, не давала говорить им о болезнях, с иронией рассказывая о больничных порядках и с откровенной издевкой – о собственном лечении. Мне кажется, что-то в своих рассказах Ф. Г. присочиняла, мягко говоря, «сатирически осмысляла», – уж очень ей не хотелось говорить о прозаичных больничных буднях.
Рассказывая о том или ином эпизоде, она каждый раз (а мне приходилось некоторые рассказы слышать два-три раза, и всегда Ф. Г. обращалась ко мне: «Вы это слышали, вам неинтересно!») следила за реакцией слушателя и, если он смеялся, получала искреннее удовольствие.
Особенно часто она рассказывала о своем лечащем враче, изображая в маленьких спектаклях ее манеру говорить, удивляться, проявлять медицинскую эрудицию. Когда я увидел эту женщину, то поразился: насколько в жизни она оказалась бледнее и неинтереснее, чем в исполнении Раневской.
– Ну скажите, куда я попала? – спрашивала Ф. Г. – Что за больница, что за врачи?! Назначили мне лечащую докторшу. Пришла она, поздоровалась и сказала:
– Как я рада, что вы у нас лежите! Так приятно увидеть вас в жизни!
– Спасибо, – поблагодарила я. – Надеюсь, что в жизни меня смогут увидеть и после вашей больницы.
Врачиха захохотала и стала делать мне кардиограмму.
– Как у вас с сердцем? – спросила она. – Не болит?
– Нет, с сердцем, по-моему, все в порядке.
– Странно.
– Что странно?
– У вас должно болеть сердце. Я это вижу по кардиограмме.
– Но у меня оно не болит, – попыталась защищаться я.
– Этого не может быть, – утверждала докторша. – У вас оно должно болеть.
Наш спор закончился вничью, но, как только докторша ушла, я взялась рукой за сердце и почувствовала: кажется, и в самом деле оно начинает болеть. Ну как вам нравятся такие методы лечения – психотерапия это называется?..
Уже выйдя из «кремлевки», Ф. Г. попросила меня завезти Елене Сергеевне Булгаковой редкое лекарство:
– Выпросила его у докторши – сказала, что для меня. Завезите, прошу вас, на Суворовский – это же рядом с вашей работой. И записочку передайте.
– Вот мы с вами говорили о Маяковском. А знаете, кого из своих современников-поэтов он ценил? – спросила Ф. Г. – При том, что знал цену поэзии и высший балл ставил прежде всего самому себе?
Восторг у него вызывали стихи Маршака. Он не раз повторял строчки из «Цирка» – детской книжки с изумительными рисунками Лебедева[31]. Вы не видели ее, не могли видеть – ее издали до Рождества Христова – в двадцатых годах и единственный раз! Маяковский нараспев – сама слышала, – рубя строки, будто Маршак писал, как он, ступеньками, произносил своим бархатным голосом:
Я, как идиотка, бегала по лавкам и покупала детские книжки Маршака и Лебедева – «Цирк», «Вчера и сегодня», «Мороженое». Лебедева потом объявили формалистом, а он делал искусство: минимум красок, графичность и условность. Голова, рубашка, брюки и ботинки – ни ног, ни рук, ни живота, а все ясно. И это тоже поэзия.
Я притащила эти книжки к Гельцер[32], – надеюсь, вы слыхали о такой приме балета, – читала ей все вслух, все. И про старинную лампу, что плакала в углу, за дровами на полу. До сих пор помню:
Не выдержала и расплакалась.
– Что ты, деточка? – спросила Екатерина Васильевна.
– Вспомнила детство. Это все про меня, – призналась.
Она прижала меня к себе, как ребенка:
