– Ну да. А в этом познании… то есть, подсознании… хранятся и разные связи между словами, ассоциации, которые заставляют меня путать слова.
– Но ведь если так, – произнёс я, пытаясь напрячь расслабленный от опьянения мозг, – то выходит, что вы совершенно напрасно перестали петь… Пой или не пой – слова в подсознании останутся.
Виктор Сергеевич, до этого пристально смотревший вдаль, резко повернулся ко мне и захлопал глазами.
– Чёрт побери… А вы правы… Какой же я тупой… Впрочем, может, вся эта теория и неверна…
Он встал, помог подняться мне, и мы снова зашагали по пустырю, укутанному саваном из белого тумана. Я вспомнил, что оставил в песочнице пустую бутылку и решил, что это нехорошо – приучать детей к алкоголизму.
Обернулся. Но песочницы позади не оказалось. На её месте росло огромное дерево, по стволу которого ползла толстая змея.
15
– Фу, какой плохой киоск… – сокрушённо заметил Виктор Сергеевич. – Здесь только то пиво, которое мы уже пробовали… – он с сожалением покачал головой. – Хотя вот можно купить бутылочку ноль тридцать три. Я обычно такие не беру…
Через мгновение он протягивал мне изящную тоненькую бутылку с густым светло-коричневым пивом.
– "Невское оригинальное", – пояснил он. – Пять целых семь сисятых. Хорошее пиво. Правда, таблеточный привкус присутствует, а ещё, когда допьёшь до конца, остаётся ощущение, что жевал что-то наподобие горелого хлеба.
– Я бы сейчас пожевал, – вздохнул я.
– Ну вот, я и говорю – пейте. Будет полная идиллия… иллюзия, то есть.
Я отпил. Виктор Сергеевич тоже. Ему хлестнуло по лицу мокрой веткой.
– Бррр, – сказал он. – Зато взбодрился. Ох, как хорошо! – он повернулся ко мне, и я увидел, что его нос и щека покрыты капельками грязи. Он казался совершенно счастливым.
– А знаете, Витя, – произнёс он воодушевлённо. – Не петь нельзя. Неправильно это. Давно я от души не пел… А можно ведь петь что-то невразумительное, к примеру. От этого ничего не будет… Вот, я знаю, сейчас у шкаликов… школьников… есть такая забава – петь песню про Стеньку Разина до бесконечности… Ну, "Стеньку острого на стержень…" или как там… Ну, давайте я начну, а вы подхватывайте…
Он набрал воздуха, взмахнул бутылкой и запел громогласно, густым басом:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывали расписные
Стеньки Разина челны.
На переднем – Стенька Разин,
Стенька Разин на втором,
И на третьем – Стенька Разин,
На четвёртом – тоже он.
– Ну же, продолжайте! – возмущённо прикрикнул Кутепов, глядя как я стою в полной растерянности, раскинув уши по воздуху.
Я неуверенно подхватил:
И на пятом – Стенька Разин,
Стенька Разин – на шестом…
Виктор Сергеевич улыбнулся и продолжил:
На седьмом – товарищ Разин,
На восьмом стоит Степан.
Я было задумался, почему Разин – товарищ. Ну да, коммунисты – мятежники, и он тоже… Но тут уж надо было снова брать инициативу, и я заорал:
На девятом – Стенька Разин!
На десятом – тоже он!
Кутепов не сдавался:
На одиннадцатом – Стенька,
На двенадцатом – Степан…
И я в полном буйстве восторга кричал крутящемуся вокруг меня городу:
На тринадцатый уселся
Стенька Разин молодой!
Кутепов, расхохотавшись по-Мефистофелевски:
На четырнадцатом – Стенька,
На пятнадцатом – опять.
Это продолжалось долго, челны множились. Мы старались переорать друг друга, Кутепов – успешнее, я – азартнее, и почти что бежали вприпрыжку по улице, и прохожие выпучивали глаза от удивления, но я вдруг заметил, что каждый из них стоит в своём челне и движется навстречу плавно, как лебедь…
Кутепов прервал наши вокальные упражнения следующим куплетом:
Тот же самый Стенька Разин
Оказался в сто восьмом.
Это ж надо так напиться,
Чтоб стоять во всех челнах!
Я захохотал и чуть не свалился с лодки. Виктор Сергеевич улыбнулся, сел на вёсла и направил нос к берегу, приговаривая:
– Хватит, хватит… А то ещё и вправду будет бунт от нашего горлопанства…
16
Мы находились во власти железной логики сельской местности. Если стоит дом, то деревянный, а значит, он сгнил, врос в землю и скособочился, словно ребёнок, больной церебральным параличом. Если нет автобуса, значит, он сломался, и нечего зря ошиваться на остановке. Если хочешь выпить – иди к бабке за самогонкой или в магазин. Если не хочешь – не иди.
Мы с Кутеповым хотели. Более того, нам было жизненно необходимо выпить. Выпить пива, которое крепче пяти целых семи десятых градуса. Иначе – всё, конец. Я вдруг всем телом почувствовал эту неизбежность. Видимо, Виктор Сергеевич ощущал нечто подобное, поэтому с несколько озабоченным видом, молча, вёл меня к магазину, указанному нам узловатым пальцем старушки на остановке автобуса.
Мы вошли в магазин. Полноватая продавщица, она же кассир, сидела на стуле в углу, в душегрейке поверх белого халата, и скучала, глядя в окно. Посмотрев на неё, я почувствовал в помещении сырость и холод, проникающие сюда из-под земли.
– Девушка, – сказал Кутепов. – Вот у вас там "Ярпиво" стоит, "Элитное"…
– А? – переспросила она, словно очнувшись.
– У вас две бутылки такого пива есть? – вздохнул Кутепов, ткнув жирным пальцем в бутылку с коричневатой этикеткой.