Так Нержин просиживал то короткое вечернее время, пока в маленькой лампочке, подвешенной к потолку на длинный проволочный крюк и кольцо, жгли
В первый же день командования взводом Таёкин дал два наряда вне очереди – и оба пришлись Нержину. Тогда ещё не выпал снег и было решено пустить лошадей на подножный корм. И, не скрывая злорадных искорок, Таёкин назначил Нержина в числе двоих пасти всех лошадей.
– Но я… не могу… я… не умею.
У Таёкина глаза выразительно завертелись в глазницах:
– Как так не умеешь?
– Я… сидеть верхом не умею, – оскорблённо доказывал Нержин, сопровождая слова короткими пояснительными интеллигентскими движениями пальцев.
– Р-руки по швам! Без шевелений в строю! Не умеешь верхом – паси пешком!
– То есть, простите, как же пешком? – возмутившись очевидной несообразностью распоряжения, Нержин тем уверенней возвратился к солидной аргументации, чувствуя под ногами логическую тропинку своей мысли: – Посудите: как же я могу пешком угнаться за девяноста быстроногими животными??
Дружный хохот взорвал и без того неряшливое подобие строя и не дал Нержину докончить аргументацию. А Таёкин заревел, перекрикивая хохот:
– Д в а наряда вне очереди на первый раз! Два раза всю конюшню вычистить одному!
С того дня наряды на Нержина так и сыпались: за то, что перевернулся с возами соломы (и до вечера, и уже ночью собирал растерянное); за то, что плохо вычистил навоз; не доложил, что порван хомут; опоздал на водопой; и даже – о, гордость, уже научась охлябью верхом – за то, что две лошади его, несясь галопом с водопоя (Нержин не сообразил, а они знали, что их ждёт овёс), хлопнули его лбом о перекладину ворот и скинули наземь. И, как Нержин понял уже гораздо потом, ещё много нарядов мог ему врезать Таёкин и за заправку, и по строевой части, если б о таковых имели вообще понятие во взводе. Но во взводе как раз один Нержин только и умел ходить в ногу, а о заправке и речи не бывало, потому что все ходили в свoём домашнем (и Нержин свою безобразную шубу, научась у колхозников, перепоясывал поверх верёвкой).
Сперва эти наряды были очень тяжелы и оскорбительна чистка навоза из огромной конюшни. Нержин начинал с дальнего угла, но не успевал сколько-нибудь удалиться от глухой стены в сторону выхода, как навоз – то сочащийся, шлёпкий, то сухой, рассыпчатый, по погоде, – собирался в проходе между стойлами в высокую кучу выше колена и загораживал путь чистить дальше. Вспотевший и злой, Нержин опирался на вилы и удивлялся, как это успевают лошади навалять столько навозу за ночь. Как всегда бывает, когда выполняешь новую, непривычную и вместе изнурительную работу, навоз не оставлял Глеба и во сне: едва только он задрёмывал, как пред мозгом его коричневела жижа и вороха отвердевших катухов. Тяжёлая работа забирала его всего, и напрасно он пытался цепляться за своё интеллектуальное прошлое, которым, правда, и гордился уже меньше: в долгие часы работы, один во всей конюшне, восстанавливать в памяти хронологию Средних веков или звучные тройные имена многочисленных римлян, когда-то сами просившиеся на запоминание несравненной чеканностью латинского языка. Ничего не получалось. Посторонние мысли проваливались сквозь память, как сухой, без соломы, навоз между рожнами вил. Ожесточению тупой и тупящей работы не виделось конца.
