– Сразу лошадника видать. Хоть одну изловил – ну, лошадёха что надо. Дорого возьмёшь?
– Вот телеги не найду, – угрюмо сказал Нержин.
– За телегой стало? Да мою бери. В портфеле-то что у тебя? Деньги? Не в наркомах ходишь?
– Я… учитель…
– Учитель?? Ученье – свет, неученье – тьма? Училась кума, да рехнулась ума. А сидор где?{265}
– Какой Сидор?
– Не-ету? Сидор бы был, я б тебя посадил, а так на беса ты мне? Иди к другому.
Но Забазный, крупной наметью скакавший мимо, сдержал на миг жеребца и грозно сверкнул:
– А тут что? Садись!
– Да куды его сажать, товарищ Забазный? Возок маленький, подушка задняя треснута, сам еле еду…
– Я вот тебя тресну, Дашкин, узнаешь.
И конь Забазного прянул своим путём.
– Ишь ты генерал какой… Сволочь казачья, – оценил Дашкин в спину, но не громко. И, беря повод лошади Нержина, буркнул: – Садись, что ль. Всё равно обормота какого посадят.
Нержин стал на колесо, занёс ногу через грядку, а Дашкин подтянул к себе лошадь, быстрым движением смахнул с неё оброть, оброть кинул в телегу, а лошадь тыкнул ладонью в храп:
– Иди, п – падло сопливое!
Лошадь мотнула головой, взглянула на человека большими обиженными глазами, взмахнула хвостом с тем видом, как люди пожимают плечами, и, не торопясь, ушла в табун. Нержин сел по-турецки в задке телеги на солому и положил на колени портфель. С него сразу свалилась куча неразрешимых задач: искать вторую лошадь, телегу, сбрую и, главное, запрягать, о чём он не имел ни малейшего представления. Он повеселел и, желая сказать своему новому хозяину что-нибудь, но только бы в приятном тоне, кивнул вслед лошади:
– Что, не нужна? Старая? Я на зубы не посмотрел. – Как будто он умел на них смотреть.
Дашкин из-под надвинутого на лоб треуха покосился – не ослышался ли он, и спросил:
– Как же звать тебя будем?
– Глебом.
– Ну, а я – Мирон. – И, поправив шапку, добавил: – Гаврилыч. На-к вот оброть, сунь под солому.
– Чтоб запаса не видали? – понимающе осведомился Глеб.
– Говори помене, – мрачно оборвал Мирон. – У нас, как в Польше, тот пан, у кого больше.
Свет заката уже померк. Сам ли, или по чьей команде где-то впереди тронулся обоз, телег на триста. До подводы, в которой сидел Нержин, это движение дошло нескоро – сгруженные телеги медленно выстраивались в вереницу.
Стемнело. Высыпали звёзды. Отчётливо видны были даже некрупные – овал Северного Венца и причудливые плети Дракона{266}. Неужели это не два года, а всего два дня назад Глеб ходил под этими звёздами у Морозовского райкома? Ехали на север. А что с Надей? Что с ней будет, беззащитной? Жребий женщины, ты всегда тяжелей мужского.
Пережитые волнения так утомили Глеба, что он уткнулся головой в оберемок соломы и уснул под нежёсткие подскоки и перевалы медленно движущейся телеги.
Когда он проснулся – обоз стоял. Наливался холод осенней ночи и пробирался под шубу. С двух сторон от головы Глеба внятно дышали лошади задней запряжки.
– Что это мы стоим, Мирон Гаврилыч?
Мирон, зябко хохлившийся в воротник осеннего пальтишка, буркнул, не оборачиваясь:
– А ты жрать хочешь?
– Хочу! – остро отчётливо вдруг понял Нержин.
– Ну, и лошади хочут, – всё так же равнодушно-неподвижно пояснил Мирон.
Но Нержин понял не о лошадях, а о себе. Он полез в сумку и нашёл там ещё два раздавленных крутых яйца, пару огурцов и кусок чёрствого хлеба – питаясь возбуждением, он и за двое суток не доел суточного запаса. Поколебавшись, Нержин предложил:
– А вы хотите?
– Давай, – проворно обернулся Мирон.
– Подождите, где-то соль тут была в спичечной коробке… да вот.
В рассеянном свете звёзд привыкшие глаза смутно видели. Мирон вытянул кривой нож и стал чистить огурец.
– Нельзя мне этого ничего есть, – пожаловался он.
– Почему?
– У меня, брат, язва желудка, – будто гордясь, внушительно сказал Мирон. – Одним кислым молоком живу.
Слышно было, как он мелко посёк огурец, потом передал нож Глебу загнутым остриём вперёд. Ручка ножа была толстая, расколотая, а потом скрученная проволокой деревяшка.
Страшное название болезни поразило Глеба:
– Отчего ж это у вас?
– Водкой попортил. Много я водки попил. По-настоящему я – полный инвалид, не доложн
– Вы думаете, – испугался Глеб, – мы все в обоз попадём?
– Уже попали! – чфукнул Мирон. – Ослеп ты, что ль?
– Ну, это ещё как сказать!.. – Будто холодная хватка вокруг шеи опять оклешнила Нержина. – Я всё равно в артиллерию уйду.
– Куда-а?
– В артиллерию.
– Да кто тебя возьмёт?
– У меня образование для артиллерии.
– За-бу-удь! – хлопнул его по плечу подобревший Дашкин. – Кому твоё образование? Там хобот надо ворочать. Хобот у пушки десять пудов. И двадцать бывает{267}. А ты болезный.
– Здоров я.
– Был бы здоров – сюда б не взяли. Вон ручки у тебя – только карандашик держать. Курить-то есть?
– Я не курю.
Выкинув за борт смятую скорлупу яйца, Мирон ловко выпрыгнул и побежал на огонёк ко второй телеге сзади. Тут передние телеги дрогнули и медленно стали протрагиваться. Пока Нержин думал, как быть с лошадьми, они пошли сами.
Дашкин нагнал телегу и, не садясь, красно попыхивая махорочной цигаркой, похвастался:
– Вот и курить мне нельзя.
