— Одним словом, товарищ Ракитин, мы командируем вас на передний край. Осмотритесь, узнайте обстановку, свяжитесь со старшими инструкторами подивов, может они что и подкинут вам. Поговорите со свежими пленными и, если поймаете этакое… — Гущин покрутил пальцами, — телеграфируйте, мы тут же дадим листовку. Ясно?
— Ясно, товарищ батальонный комиссар. Мне сейчас выезжать?
Гущин поглядел на него с удивлением.
— Что за срочность? Завтра утром получите командировочное предписание, выправите аттестат — и в путь! С вами поедет Шатерников, он человек надежный, бывалый, военная косточка, с ним не пропадете.
— Спасибо, товарищ батальонный комиссар! — воскликнул Ракитин. Теперь он не жалел, что его подняли с постели, новость стоила того!..
— Работать вы должны, конечно, в контакте, помогать друг другу. И обязательно заберите в поарме у Князева все трофейные материалы. Я уже говорил Шатерникову. Они держат нас на жестком пайке, это никуда не годится. Особенно сейчас, когда мы начинаем выпускать газету. Ну, спокойной ночи.
— Спокойной ночи, товарищ батальонный комиссар! — почти с нежностью сказал Ракитин.
С утра не покидало Ракитина праздничное настроение, ему казалось, что все окружающие должны ему завидовать. Он едет на передовую, да еще вместе с Шатерниковым. Он уже успел немало намечтать об этой поездке. Конечно, их свяжет дружба, суровая, немногословная, фронтовая, мужская дружба на жизнь и смерть. Они будут на волосок от гибели, и он вынесет из-под огня легко раненного Шатерникова, а потом легко раненный Шатерников вынесет его из-под огня. И еще они возьмут «языка», который откроет им, что целая воинская часть ждет не дождется листовки с пропуском, чтобы добровольно сдаться в плен. Внутренне посмеиваясь над своими ребячливыми мыслями, Ракитин все же вновь и вновь возвращался к ним…
— Ну, Маша, — сказал он официантке, подававшей ему в столовой неизменную перловую кашу и переслащенный чай, — не поминай лихом, расстаемся мы с тобой.
— Что так?.. — равнодушно спросила привычная к подобным разлукам официантка.
— Уезжаю с Шатерниковым на передовую!
— С капитаном! — воскликнула официантка и уронила ложку. — Ах вы милые мои!
Приятель Ракитина, начальник комсомольского отдела политуправления Строев, узнав, что он едет вместе с Шатерниковым, сказал:
— Боевой парень! Орел! С этим ты понюхаешь пороху! — И озабоченно спросил, глянув на пустую кобуру Ракитина: — А пушка есть у тебя?
— Нет, — вздохнул Ракитин.
Строев повел его к себе и вручил старый, ржавый наган шестнадцатого года.
— Оружие, прямо скажем, не ахти, но лучше, чем ничего. Во всяком случае, живым врагу не дашься.
— Уж это наверняка, — согласился Ракитин, — он при первом же выстреле разорвется у меня в руках.
— При первом? — серьезно сказал Строев. — Не думаю.
Но наибольший успех сообщение Ракитина имело на складе АХО, где он получал продукты на дорогу. Кладовщик уже отпустил ему брикеты горохового пюре, хлеб, комбижир и сахар, равнодушно зачеркнул в аттестате отсутствующие: в наличии продукты: масло, сыр, колбасу, мясные консервы, печенье и шоколадные кубики, когда Ракитин без всякой задней мысли спросил:
— А капитан Шатерников уже отоварился?
— Нешто вы с ним едете?
— А как же!
Что-то похожее на улыбку мелькнуло на сумрачном лице кладовщика. Он запустил руку под прилавок и вынул оттуда кружок твердой кровяной колбасы; снова пошарил рукой и достал шоколадный кубик в серебряной обертке.
И тут Ракитин сообразил, что ему не во что положить продукты: во время переезда политуправления в Малую Вишеру его рюкзак насквозь пропах бензином. Порыскав в сумеречных недрах склада, кладовщик вручил ему старый, заскорузлый мешок с каким-то фиолетовым клеймом.
— Будете назад — вернете, — сказал он.
Пришивать к мешку лямки не было времени, и Ракитин сунул его горловиной под ремень; при ходьбе мешок болтался и колотил его по бедру, но и с этим можно было мириться. В таком виде Ракитин явился в отдел, где его уже поджидал полностью экипированный Шатерников. Щегольские хромовые сапоги Шатерников сменил на валенки с подметкой из автомобильной покрышки, за плечами у него висел туго набитый немецкий рюкзак со множеством отделений, на одном боку — «лейка», на другом — круглый немецкий противогаз, на поясе — трофейный парабеллум, на шее — наш отечественный автомат «ППШ».
— Вот это мешочек! — воскликнул он при виде Ракитина. — Любой крючник позавидует!..
«Поделом мне, — подумал Ракитин. — Это же безобразие, что я раньше не позаботился о мешке». И он дал себе слово быть отныне во всем таким же собранным, точным, безукоризненным в каждой мелочи, как Шатерников.
— Откуда у вас эта пушка? — спросил Шатерников, извлекая наган из кобуры Ракитина. Он заглянул в ствол, и лицо его скривилось гневной гримасой. — Постыдились бы: в нем пуд грязи!
— Так мне его только что дали, — пробормотал Ракитин. Он понимал гнев Шатерникова, порожденный уважением настоящего фронтовика к боевому оружию.
