— Гущин велел забрать все трофейные материалы, которые накопились у вас: письма, фотокарточки, блокноты, солдатские книжки, железные кресты.
— Мы дадим только то, что успели обработать.
— Гущин велел забрать все.
— А мы не дадим! — запальчиво сказал Князев. — Мы тоже должны свою работу показывать! Вам все отдай, а с чем мы к Слюсареву пойдем?
Ракитин с интересом ждал, что ответит Шатерников. Он не сомневался, что тот сумеет убедить Князева. Но Шатерников молчал, с отсутствующим видом глядя в окно, и Ракитину стало ясно, что властное очарование Шатерникова ни в коей мере не распространялось на батальонного комиссара Князева.
— А кто такой Слюсарев? — неуверенно спросил Ракитин.
Князев воззрился на него с веселым изумлением: откуда ты, милый, свалился?
— Наш сотрудник, — недовольно глядя на Ракитина, представил его Шатерников. — Инструктор-литератор Ракитин.
— Да, это я, — подтвердил Ракитин, которому происходящее нравилось все меньше и меньше. — А кто такой Слюсарев?
— Начальник политотдела армии и наше непосредственное начальство, — подчеркнуто сказал Князев. — Вам не мешало бы это знать.
— Теперь буду знать, — кивнул головой Ракитин и заговорил громко и отчетливо: — Товарищ батальонный комиссар! Трофейные материалы нужны нам не для того, чтобы показать свою работу начальнику политуправления фронта Шорохову, а для того, чтобы делать на их основе газету и выпускать листовки…
Большой чистый лоб Князева порозовел.
— А мы, по-вашему, не должны выпускать листовки?
— За месяц вы дали всего одну листовку, и то крошечным тиражом. А фронт с его технической базой мог бы давать три-четыре листовки в неделю, если бы поармы не манежили у себя материалы!
Князев надменно вскинул голову, но вдруг усмехнулся и миролюбиво сказал:
— Что же, такой разговор мне нравится. Дельно! Когда вы будете обратно, товарищ… Ракитин?
Ракитин взглянул на Шатерникова.
— Примерно через неделю, — бормотнул тот.
— Мы просмотрим материалы, отложим то, без чего не можем обойтись, остальное забирайте… А теперь следующий вопрос, — Князев достал из папки какие-то листы и, размахивая ими перед лицом Шатерникова, вскричал: — Что вы нам такое прислали? Это ж дурость одна….
— А я тут при чем? — пожал плечами Шатерников. — Я к радиопередвижке не имею никакого отношения.
— Ну конечно же не имеете! Спихнули с плеч долой, а Князеву отвечать!
Ракитин понял, что речь идет о программе для передвижной радиостанции, составленной в отделе и утвержденной Гущиным.
— Разрешите взглянуть, товарищ батальонный комиссар?
Князев раздраженно сунул ему объемистую рукопись в двадцать страниц убористого текста: обращение Вальтера Ульбрихта, стихи Эриха Вайнерта, письмо группы немецких военнопленных своим товарищам, статья «Немецкие монополисты — хозяева Германии», высказывание Арндта о ложном и подлинном патриотизме, подборка «Частная жизнь Гитлера».
— Хорошая программа, — Ракитин улыбнулся, — минут этак на сорок!
— Если не на все пятьдесят! — воскликнул Князев. — А машина в наших условиях может действовать минут пятнадцать — двадцать! И почему машина пришла от вас без диктора? — Он снова обращался к Шатерникову. — По инструкции он является командиром передвижки и отвечает за материальную часть и за людей!
— Диктора нам еще не прислала Москва, — пояснил Ракитин. — А кто поедет с машиной?
— Разумеется сам! Кому же еще можно доверить? Ведь машина с оборудованием стоит около ста тысяч! Только предупреждаю: с этой программой я не поеду!
— А с ней и нельзя ехать, — согласился Ракитин. — Давайте сядем и сократим.
— Программа утверждена Гущиным, — сказал Князев. — А кто утвердит сокращенную программу? — Он усмехнулся. — Может, товарищ капитан?
— Мы же не будем менять текста, только сократим, — сказал Ракитин, — а потому новой визы не требуется. Но если вы настаиваете, я подпишу.
— Нет, пусть лучше капитан подпишет.
— Да что вы привязались ко мне? — не выдержал Шатерников, и что-то беспомощное мелькнуло в его красивых серых глазах.
— Вы инструктор фронта, — с вызывающим упорством сказал Князев, — а я не чувствую вашей направляющей руки.
Шатерников молчал, и Ракитину стало больно за него.
— Не будем терять времени, товарищ батальонный комиссар. Я также исполняю должность инструктора, и моей подписи вполне достаточно. Давайте займемся делом…
Через четверть часа все было кончено: «Частную жизнь Гитлера» сняли целиком, статью о монополистах сократили вдвое, обращение военнопленных чуть поджали.
— А стихи Вайнерта на ваше усмотрение, — сказал Ракитин. — Позволит обстановка — прочтете…
— Стихи я обязательно прочту, — самолюбиво сказал Князев. — Пожалуй, и обращение тоже можно дать целиком.
Князев хотел было забрать передачу, но Ракитин остановил его.
— Разрешите, я подпишу.
— Да не стоит…
— Нет, теперь уж я на этом настаиваю, — твердо сказал Ракитин и расписался в верхнем углу первой страницы.
Сейчас он был убежден, что батальонный комиссар затеял всю эту кутерьму единственно для того, чтобы задеть Шатерникова. «И чего он невзлюбил его?» — подивился Ракитин.
