— В самом деле?.. Какой вы милый!.. — второе восклицание мадам Тейи относилось, видимо, к тому, что между нами, недавно совсем чужими людьми, оказалось столько связующих нитей: русская литература, Марсель Пруст, Кармен Джонс и, наконец, эндоартерит.
— А чем он лечится? — с участием спросила Тейя.
Я пожал плечами: против эндоартерита нет лекарственных средств.
— Вот бы тебе достать лекарство, о котором говорит мадам Тейя, — вставил Беленков.
— Скажите, как, оно называется, — обратился я к мадам Тейе. — Я запишу.
— Рониколь. Но его очень трудно достать. К тому же, его не дают без рецепта. Мы вам достанем рецепт.
— К сожалению, я послезавтра уезжаю.
— Ах, как досадно! Что же делать, Костанен?
— Не знаю, Тейя, я ведь тоже уезжаю, завтра утром…
— Почему ты не познакомил меня с этим профессором? — жалобно сказала Тейя.
Я был огорчен, что оказался невольным виновником этой смуты. В конце концов лекарство можно передать через Беленкова…
— Нет, это не годится, — возразил Беленков. — Я могу уехать, не повидав Костанена.
— Мы вам достанем лекарство, — решительно сказала мадам Тейя.
Я слишком хорошо знал цену обещаниям, которые даются за рюмкой, к тому же мне были известны обстоятельства этой пары и, не желая, чтобы груз невыполненного обещания отравил им память о нашем вечере, постарался замять разговор.
Мне это удалось. Разговор вновь принял более веселый характер, как вдруг резкая, ослепительная вспышка заставила меня быстро повернуть голову. Очень миловидная девушка с фотоаппаратом в одной руке и осветительным прибором, напоминающим металлическое зеркальце ларинголога, в другой реверансом благодарила только что сфотографированную ею пару за соседним столиком. Это было что-то новое для меня. Наклонившись к Беленкову, я шепнул:
— Слушай, а можно отказаться от услуг этой фотодевицы. Я не люблю сниматься за коньяком.
Я говорил совсем тихо и по-русски, но, настроенный на тончайше чувствительную волну своей любовью, Костанен мгновенно уловил сказанное мною.
— Не беспокойтесь, — произнес он, положив мне на плечо свою большую, верную руку. — Она снимает только желающих.
Эта его сверхъестественная чуткость открыла мне, в каком обостренном состоянии он находится. Я понял, что должен оказать ему услугу. И как только Тейя поставила на столик пустой бокал, я взглянул на часы и сказал:
— Друзья, не пора ли по домам?
По тому, как двинул Костанен стулом, я, убедился, что поступил правильно. Впрочем, он мгновенно овладел собой. Он не хотел, чтобы Тейя догадалась о его нетерпении, о его муке, это омрачило бы для нее удовольствие, и он придал своему движению смысл протеста.
— Нет!.. — воскликнул он. — Мы не уйдем, пока не выпьем еще по рюмочке!
С порывистой благодарностью Тейя сжала его руку.
— По-русски это называется «посошок»? — вопросительно сказал Лейно.
Костанен что-то шепнул кельнеру и с той же молниеносной быстротой, которая и в конце вечера, как и в начале, производила на меня впечатление чуда, перед нами возникли рюмочки с темной жидкостью.
— О, «Мартель»! — с уважением произнес Лейно.
— На прощание надо пить только «Мартель»! — заявил Костанен, но насилие, свершенное им над собой, отыгралось неловким поступком, — он смахнул свою рюмку на пол.
Наконец мы выпили «посошок» и вышли из ресторана, из его сухого легкого тепла в волглую — снег с дождем — ночную тишину Хельсинки. Маленький, присадистый, с брезентовым верхом «понтиак» Костанена стоял у подъезда. Прощальные рукопожатия, растерянная, почти паническая нежность Тейи — она словно теряла нас на века и никак не могла найти каких-то последних, самых важных, самых западающих в память слов, доброе нетерпение Костанена — и они в машине. «Понтиак» взревел всеми своими шестью цилиндрами, вспыхнул красный фонарик на багажнике и, круто развернувшись, машина понеслась по улице.
— Боюсь, это будет стоить кому-нибудь жизни, — задумчиво сказал Лейно, глядя вслед удаляющемуся на бешеной скорости «понтиаку».
