Шона охватило предчувствие катастрофы.
– А вы? – спросил он у Лошадника.
– Меня тоже устраивают мои.
Шон побарабанил пальцами по своему стриту. «Судя по раскладу и тому, что у меня четыре трефы, у кого-то определенно флэш. – В животе ворохнулась тревога, и Шон понял, что он в беде – его карты будут биты. – Надо разбить свой стрит и попытаться получить еще одну трефу. Трудно – но другого выхода нет».
– Беру одну. – Он сбросил бубновую шестерку и взял карту с верха колоды.
– Моя ставка. – На лице первого номера полная уверенность. – Поднимаю минимальную – еще сорок. Взгляд на мои карты, парни, обойдется вам в восемьдесят фунтов. Покажите-ка, какого цвета ваши деньги.
– Был бы рад еще поднять, но всему есть предел. Принимаю. – Лицо Лошадника оставалось бесстрастным, но на лбу у него выступила испарина.
– Дайте-ка посмотреть. – Шон взял свои карты и выдвинул краешек новой карты из-за остальных четырех. Масть черная. Он открыл чуть больше – черная шестерка. Шон чувствовал, как в нем нарастает давление, как в только что включенном бойлере. Он глубоко вдохнул и полностью открыл карты. – Я тоже принимаю, – произнес он на выдохе.
– Полный дом, – крикнул первый номер. – Четверка дам, мои карты биты. Сволочь ты! Лошадник бросил карты, его лицо перекосилось от разочарования.
– Это все мое невезение. У меня четверной флэш с тузом.
Первый номер возбужденно засмеялся и потянулся к деньгам.
– Подожди, друг, – попросил Шон и выложил свои карты на стол рубашкой книзу.
– Это флэш. Мой полный дом его бьет, – возразил первый номер.
– Смотри внимательнее. – Шон по очереди касался своих карт, называя их. – Шесть, семь, восемь, девять и десять – все трефы. Стритфлэш! Ты в нашей гонке пришел вторым.
Он снял руки первого номера с денег, подтянул банк к себе и начал складывать выигрыш столбиками по двадцать монет.
– Везет тебе сегодня, – неприязненно произнес Лошадник.
– Да, – согласился Шон.
Двести шестьдесят восемь фунтов.
– Очень странно. Интересно, как это карты оказались у тебя в лапищах, – не унимался Лошадник. – Особенно учитывая, что ты сдавал. Какая, говоришь, у тебя профессия?
Не поднимая головы, Шон начал перекладывать соверены в карман. Он едва заметно ухмылялся. «Прекрасное окончание удачного вечера», – решил он.
Убедившись, что деньги надежно упрятаны, Шон посмотрел на Лошадника и широко улыбнулся.
– Выйдем, приятель, – предложио он.
– С большим удовольствием.
Лошадник отодвинул свой стул и встал.
– Действительно, – сказал Шон.
Лошадник направился к лестнице черного хода, Шон шел за ним, а следом – все посетители бара. Спустившись вниз, Лошадник по звуку оценил местоположение Шона на скрипучих ступеньках, развернулся и ударил, вложив в этот удар всю тяжесть своего тела.
Шон успел убрать лицо, и удар пришелся ему в висок. Шон отлетел в стоявших за его спиной людей. Падая, он увидел, как Лошадник выхватил нож, серебристо сверкнувший в свете, падавшем из окон бара, – кривой нож для разделки туш с восьмидюймовым лезвием.
Толпа расступилась, оставив Шона на ступеньках, Лошадник двинулся вперед, чтобы добить его. Издавая подобие рычания, он поднял нож и нанес удар сверху вниз – удар неловкий, непрофессиональный.
Лишь слегка оглушенный, Шон легко перехватил руку соперника, запястье Лошадника встретило о раскрытую левую ладонь Шона.
Некоторое время человек лежал на Шоне, который, точно в тисках, сжимал его руку с ножом, при этом оценивая силы противника. В конце концов с сожалением пришел к выводу, что тот ему не ровня. Лошадник достаточно велик, но его живот – мягкий и большой, а в запястье не чувствуется сухожилий и мышц.
Лошадник начал сопротивляться, попробовал высвободить руку, пот покрыл его лицо и закапал вниз; от него шел неприятный острый запах, как от прогорклого масла. Лошади так не пахнут.
Шон крепче сжал запястье соперника.
– А-ах! – Лошадник перестал сопротивляться.
Шон, который раньше использовал только силу предплечья, теперь собрал воедино всю мощь руки, чувствуя, как бугрятся мышцы.
– Боже! – Кости запястья хрустнули, Лошадник с воплем выронил нож, упавший на деревянные ступени с глухим стуком.
Не отпуская противника, Шон сел, потом медленно встал.
– Оставь нас, друг. – Он бросил Лошадника на пыльный двор. Шон даже не запыхался и по-прежнему хладнокровно и отчужденно глядел, как тот с трудом поднимается на колени, оберегая сломанное запястье.
Почему-то это движение вывело Шона из себя. Может, выпитое усилило ощущение потери и досады и дало себя знать в безумном взрыве ненависти.
Шону вдруг почудилось, что перед ним источник всех его бед, что этот человек отнял у него Руфь.
– Ублюдок! – зарычал он.
Лошадник почувствовал перемену настроения Шона и отчаянно завертел головой в поисках спасения.
– Грязный ублюдок! – еще громче проревел Шон, охваченный новым крайне сильным желанием: впервые в жизни ему захотелось убить. Он медленно подходил к сопернику, сжимая и разжимая кулаки, лицо его было перекошено, слова, срывавшиеся с уст, утратили смысл.
