Энн стояла посреди большого центрального зала и выкрикивала его имя:
– Тёнис-крааль!
Толстые каменные стены поглощали звуки ее безумия.
– Он умер! Слышите? Я отобрала его у вас у всех! – Она торжествующе смеялась, слезы блестели на ее щеках. – Я победила! Слышите? Я победила!
Горе искажало ее смех. Она схватила тяжелую стеклянную лампу и швырнула в стену; лампа разбилась, парафин широко разлился, блестя на стене и пропитывая ковер.
– Тёнис-крааль! Слушай меня! Я и тебя ненавижу. И его ненавижу. Я всех вас ненавижу, всех!
Она металась по комнате, срывая картины в позолоченных рамах, и бьющееся стекло сверкало в темноте, как мелкие бриллианты; она стулом разбила буфет и принялась колотить старинный фарфор и стекло; она сбрасывала книги с полок, вырывала страницы и бросала их в воздух.
– Ненавижу! – кричала она. – Ненавижу!
Большой дом молча ждал. Утомленный старыми чувствами, печальный и мудрый.
– Ненавижу вас, всех вас ненавижу!
Она кинулась по коридору через кухню в кладовые. На нижней полке стоял четырехгалонный бочонок с метиловым спиртом; Энн, тяжело дыша, сражалась с пробкой. Пробка выскочила, прозрачная жидкость полилась по металлическим стенкам сосуда. Энн прижала бочонок к груди и вернулась на кухню. Спирт залил ее юбки, впитался в тяжелую ткань, образовал все увеличивающуюся лужу на каменном полу.
– Ненавижу! – хохотала Энн. Она споткнулась, потеряла равновесие и, не выпуская бочонок, упала на плиту. Горячий металл сжег ее одежду и прожег плоть на бедрах, но она этого не почувствовала. Мокрая юбка задела топку и вспыхнула; крошечный поначалу огонек разгорался. Энн бежала по дому, а за ней тянулся огненный след.
Снова в центральный зал. Здесь она начала поливать спиртом книги и ковер; смеясь, брызгала на бархатные занавеси.
И не обращала внимания на огонь, пока не загорелись ее нижние юбки и пламя не коснулось ног. Тут она снова закричала – от боли в обожженной плоти и в голове. Уронила металлический бочонок, и тот взорвался, разбрасывая жидкое голубое пламя, превратив волосы, лицо, все тело Энн в живой факел. Факел этот упал, задергался и умер еще до того, как огонь добрался до тростниковой крыши Тёнис-крааля.
Они смотрели друг на друга через всю ширину корабельного носа, и яркое солнце отбрасывало их длинные тени на грязные доски палубы. Два высоких молодых человека, оба темноволосые, сильно загоревшие на солнце, оба с большими носами Кортни – и оба сердитые. С полуюта за ними с любопытством наблюдали три араба из экипажа.
– Значит, домой не вернешься? – спросил Майкл. – Не хочешь покончить с детскими капризами?
– А тебе это зачем?
– Мне? Боже! Да я рад больше никогда тебя не видеть! В Ледибурге без тебя станет чище.
– Тогда зачем ты пришел?
– Меня попросил твой отец.
– Почему он не пришел сам?
В голосе Дирка звучала горечь.
– Он еще болен. Тяжело ранен в голову.
– Если бы я был ему нужен, он пришел бы.
– Но ведь он посылал за тобой, верно?
– Но почему он хотел, чтобы ты победил, почему остановил меня?
– Послушай, Дирк. Ты еще молод. Многого не понимаешь.
– Неужели? – Дирк запрокинул голову и презрительно рассмеялся. – О, я все отлично понимаю. Тебе лучше убраться с корабля, мы сейчас отплываем.
– Послушай, Дирк...
– Убирайся! Беги к нему – можешь получить мою долю.
– Дирк, послушай. Он сказал, что если ты откажешься вернуться, я должен отдать тебе это.
Майкл достал из кармана конверт и протянул Дирку.
– Что это?
– Не знаю. Но думаю, здесь деньги.
Дирк медленно прошел по палубе и взял конверт.
– Ничего не хочешь ему передать? – спросил Майкл и, когда Дирк отрицательно покачал головой, повернулся и спрыгнул на деревянный причал. Почти сразу на судне началась беготня – арабский экипаж поднимал якорь.
Стоя на краю причала, Майкл наблюдал, как небольшое кургузое судно плывет по водам Дурбанского залива. Майкл чувствовал зловоние трюмных вод, борта корабля были покрыты нечистотами; прикрепленный к длинному гику, единственный парус грязный и заплатанный.
Парус поймал ветер и наполнился, как живот беременной женщины. Корабль наклонился и по грязно-зеленой воде двинулся к перекату, где низкий прибой плескал ленивыми белыми волнами.
Сводные братья смотрели друг на друга через расширяющуюся полоску воды. Ни один из них не поднял руку и не улыбнулся. Дау уходила.
Лицо Дирка превратилось в крошечную коричневую точку над белым тропическим костюмом. Неожиданно послышался его голос.
– Скажи ему... – Голос гас в удалении. – Скажи ему... – Но остальное заглушили ветер и плеск волн о причал.
Они сидели на краю откоса, а под ними возвышались обгорелые стены Тёнис-крааля, как закопченный надгробный камень на могиле ненависти.
– Тебе пора начинать строить, – сказал Шон. – Ты не можешь вечно жить на Протеа-стрит.
– Конечно нет. – Гарри помолчал, прежде чем продолжить. – Я выбрал новое место для дома, за чаном номер два.
Оба посмотрели в сторону от развалины без крыши и помолчали, потом Гарри застенчиво сказал:
– Я бы хотел, чтобы ты взглянул на планы. Дом будет не таким большим, как старый, только Майкл и я. Ты не мог бы...
