– Иди сюда, малышка, – уговаривала Руфь, и девочка очень осторожно наклонилась вперед. Она медленно приподняла розовый зад, так что он нацелился в небо, выставив из-под короткой юбочки кружевные панталоны. Несколько секунд девочка оставалась в такой позе, потом с усилием встала и пошла на полных розовых ножках. Руфь радостно захлопала в ладоши, и Буря торжествующе улыбнулась, показав крупные белые зубы.
– Иди к маме, – смеялась Руфь; Буря сделала несколько неуверенных шагов и отказалась от такого способа передвижения как от совершенно непрактичного. Опустившись на четвереньки, она галопом закончила маршрут.
– Мошенница! – обвинила Руфь, подхватила девочку и высоко подняла. Буря радостно завизжала.
– Еще! – приказала она. – Еще!
Шону хотелось рассмеяться вместе с ними. Хотелось подбежать к ним и обнять обеих. Он вдруг понял, что в этом и есть смысл жизни, оправдание его, Шона, существования.
Женщина и ребенок. Его женщина и его ребенок.
Руфь подняла голову, увидела его и застыла, прижимая девочку к груди. Лицо ее стало бесстрастным; она молча смотрела, как он спускается по ступеням амфитеатра.
– Здравствуй.
Он остановился перед ней, неловко вертя в руках шляпу.
– Здравствуй, Шон, – прошептала она, потом уголки ее рта приподнялись в застенчивой, неуверенной улыбке, и она вспыхнула.
– Ты так долго. Я думала, ты не придешь.
Шон широко улыбнулся и сделал шаг вперед, но в это мгновение Буря, которая с серьезным любопытством смотрела на него, начала подскакивать с криками «Дядя! Дядя!» Ее ноги были прижаты к животу Руфи, и это дало девочке возможность оттолкнуться. Она прыгнула к Шону, намереваясь добраться до него, и застала Руфь врасплох.
Шону пришлось бросить шляпу и подхватить Бурю, чтобы она не упала.
– Еще! Еще! – кричала девочка, подпрыгивая на руках у Шона.
Одна из немногих вещей, которые Шон знал о маленьких детях, это что у них на голове есть «родничок», мягкий и очень уязвимый, поэтому он держал дочь, опасаясь уронить ее и одновременно страшась раздавить. Наконец Руфь перестала смеяться, освободила его и сказала:
– Идем в дом. Ты как раз к чаю.
Они медленно пересекли лужайки, держа Бурю за руки, так что девочке больше не нужно было поддерживать равновесие и она смогла все внимание уделить удивительному явлению – собственным ногам, которые попеременно то исчезали под ней, то снова появлялись.
– Шон. Прежде всего я хочу тебя кое о чем спросить.
Руфь смотрела не на него, а на ребенка.
– Ты...
Она замолчала.
– Ты мог предотвратить то, что случилось с Солом? Мог и не предотвратил?
Она снова замолчала.
– Нет, не мог, – хрипло ответил он.
– Поклянись мне в этом, Шон. Поклянись надеждой на спасение, – взмолилась она.
– Клянусь. Клянусь тебе... – Он искал, чем поклясться. Не собственной жизнью – она недостаточно ценна для этого. – Клянусь жизнью нашей дочери.
Руфь облегченно вздохнула.
– Вот почему я тебе не ответила. Я должна была сначала узнать.
Ему хотелось сказать, что он забирает ее с собой, хотелось рассказать о Лайон-Копе и о большом пустом строении, ждущем, что она превратит его в дом. Но он понимал, что момент неподходящий, нельзя говорить об этом сразу после разговора о Соле. Он подождет.
Он ждал, пока его знакомили с Голдбергами и Руфь увела Бурю, чтобы передать ее няньке. Она вернулась, и он поддерживал беседу за чаем, стараясь не показать им, какими глазами он смотрит на Руфь.
Он ждал, пока они не остались наедине на лужайке, а тогда выпалил:
– Руфь, вы с Бурей едете со мной.
Она наклонилась к кусту роз, сорвала желтый цветок и, слегка нахмурившись, один за другим оборвала со стебля все шипы, прежде чем снова посмотрела на него.
– Правда? – спросила она невинно, но его должна была предупредить алмазная яркость ее глаз.
– Да, – сказал он. – Мы можем пожениться в несколько дней. Потребуется совсем немного времени, чтобы получить специальное разрешение и собрать твои вещи. Я отвезу тебя в Лайон-Коп. Я тебе не рассказывал о нем...
– Будь ты проклят, – тихо сказала она. – Будь проклято твое самомнение. Твое высокомерие.
Он смотрел на нее не понимая.
– Ты приходишь с кнутом в руке, щелкаешь – хоп! – и ждешь, что я залаю и прыгну через кольцо. – Она приводила себя в ярость. – Не знаю, с какими женщинами ты имел дело раньше, но я не из тех, что тащатся за лагерем, и не потерплю, чтобы со мной так обращались. Тебе хоть на секунду приходило в голову, что мне не нужна милостынька? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы забыть, что я всего три месяца назад овдовела? Какое сознание собственного превосходства заставляет тебя верить, что я от могилы одного мужчины побегу в снисходительно распростертые объятия другого?
– Но, Руфь, я люблю тебя.
Он хотел остановить этот взрыв, но она закричала:
– Так докажи это, черт тебя побери! Докажи, прояви уступчивость. Докажи – обращайся со мной как с женщиной, а не как с уличной девкой. Докажи пониманием.
Теперь его удивление сменил гнев, не менее яростный, чем гнев Руфи, и он в свою очередь закричал:
– Ты не была такой привередливой в ночь бури или после!
