— Да ничего. Так, целовались на ступеньках перед моим домом.
— Ну и…
Майкл открыл свои черные глаза, поморгал длинными ресницами, повернулся так, чтобы видеть Кэшина.
— Это был
Кэшина вдруг страшно потянуло закурить. То, что брат — голубой, никак не укладывалось в голове. Когда-то давно Майкл был обручен с молодой женщиной, врачом. Сиб показывала ему фотографии с той вечеринки — тонкая курносая блондинка держит в руке с короткими ногтями бокал шампанского.
— Целовались, и все?
— Задержались допоздна на собрании — до одиннадцати, потом встретились на парковке, зашли ко мне выпить.
— Секс был?
— Был.
— Ты ему что-нибудь рассказывал?
— Нет.
— Ну ладно, — ответил Кэшин. — Бывает и хуже.
Брат снова закрыл глаза; между бровями у него залегли глубокие морщины.
— Он покончил с собой, — продолжил Майкл. — Через день после того, как от него ушла жена и забрала с собой троих детей. Отец у него — судья, учился в юридической школе вместе с президентом моей фирмы.
Кэшин тоже зажмурился, запрокинул голову и стал прислушиваться: тихо гудела электроника, сновали туда-сюда машины, где-то далеко тарахтел вертолет. Он сидел так очень долго, а когда открыл глаза, то увидел, что Майкл смотрит на него.
— Ты как? — спросил брат.
— Нормально, — ответил Кэшин. — Дело-то серьезное.
— Да. Мне сказали, ты приезжал ночью. Спасибо, Джо.
— Не за что.
— Плохой из меня брат.
— Ну, из меня тоже. Может, хочешь с кем-нибудь поговорить? Психиатр нужен?
— Нет. Я у них уже был. Знаешь, сколько денег оставил? Я помог им купить дома в Байрон-Бей, но они-то мне так и не помогли. У меня хроническая депрессия. Ясно и просто. Это не лечится. Что-то там с мозгами, наверное наследственность.
Кэшин почуял недоброе.
— Может, лекарства? — спросил он. — Говорят, от этого дела есть всякие лекарства.
— Толку-то… Когда сидишь на антидепрессантах, не сумеешь работать по шестнадцать часов в сутки, не перелопатишь гору бумаг, не залезешь во все дыры, не сможешь давать необходимые ответы. У меня депрессия совсем другая, не то что вдруг пыльным мешком по голове. Она всегда со мной, внутри. Я работаю, только таким способом можно от нее спастись — не расслабляться, ни единой свободной минуты. Но отрады-то никакой нет! С тем же успехом можно… ну, я не знаю… мыть посуду.
Майкл тихо заплакал, и слезы хрустальными ручейками побежали по его впалым щекам.
Кэшин положил руку на руку брата, но тот даже не пошевелился. Он не знал, что делать, — утешать мужчин ему прежде как-то не приходилось.
— Мне все сразу рассказали: и о фотке, и о смерти Кима, — снова заговорил Майкл. — Я поехал в аэропорт, сел в самолет, пил, спал, снова пил, а потом, когда стало совсем уже хреново, закинулся таблетками. — Слабо улыбнувшись, он попробовал пошутить: — По-моему, я за всю жизнь столько тебе не рассказывал.
В дверях показалась медсестра.
— Пьете? — строго спросила она. — Это очень важно, не забывайте.
— Пью, пью, — откликнулся Майкл. — Как там джин-тоник, не рановато?
В ответ сестра лишь покачала головой. Кэшин заметил, что вид Майкла ей нравится. Она вышла.
— Кто вас сфотографировал? — спросил он.
Брат пожал плечами:
— Понятия не имею. Фоток много получилось — пять или шесть. Наверное, кто-то стоял на другой стороне улицы.
— За тобой или за ним следили. Как думаешь — кто?
Брат опять пожал плечами.
— Когда слили информацию? До того или после?
Майкл пригладил волосы.
— Ты ведь полицейский, я и забыл. После, через день или два. Об этом узнали на собрании, на следующее утро. Собственно, сейчас это уже не важно. Кима нет, моя карьера пошла к черту, двадцать лет работы и все впустую…
— Опасная у тебя работенка.
Майкл вспомнил, как он сам когда-то это говорил, и печально улыбнулся.
— Поехал бы ты к Сиб, пожил у нее, — предложил Кэшин. — Поможешь ее мужу травить розочки.
— Да ладно… Поживу у одной подруги, комнат там хватит. Таблетки попринимаю, пить перестану. Гимнастикой заниматься начну. Выкарабкаюсь.
Братья помолчали.
— Выкарабкаюсь, Джо. Правда, — повторил Майкл.
— Чем тебе помочь? — спросил Кэшин.
— Ничем. — Майкл опустил левую руку. Кэшин осторожно взял ее в свою. — Не знаешь, что такое депрессия, да? — спросил Майкл.
— Нет, — соврал Кэшин.
— Отлично, просто отлично. Значит, у тебя нет нашей проклятой наследственности.
— Ты о чем это?
— Ну, у отца это было, теперь у меня. Может, у всех в нашем роду. У Томми Кэшина — точно. Мать говорила, ты его дом начал ремонтировать. Все мы одинаковые, только он — самый отъявленный. Как будто дом хотел с собой на тот свет забрать.
— А что с отцом?
Майкл убрал руку брата.
— Мать разве тебе не говорила?
— Да о чем?
— Она говорила, расскажет, когда вырастешь.
— О чем?
— Об отце.
— Что об отце?
— Что он покончил с собой.
— А, это… Ну да, знаю.
— Тогда ладно. Слушай, Джо, скажи матери, что у меня все нормально, что это все дурацкая случайность, не рассчитал дозу… Скажешь?
— Само собой.
— Передай ей привет, скажи, завтра позвоню. Сегодня духу не хватит.
