Я решил было посмеяться, но вовремя сообразил, что слова Келли не были шуткой. Напротив, она произнесла короткую фразу с такой поразительной серьёзностью, что следовало удивиться.
— Прости, я не совсем понимаю...
— Мой супруг. Будущий супруг.
А вот слово «будущий» прозвучало как-то неуверенно. Не всё так просто и легко удаётся красавице? Что ж, бывает. Но я-то зачем понадобился?
— А что с ним?
— Пока ничего.
О, сколько чувств оказались вложенными в небрежное «ничего»! Я и не думал, что несколькими звуками можно передать сразу оскорблённое негодование, детскую обиду и холодную ярость.
— Э-э-э-э... Я слушаю.
— И что именно хочешь услышать?! — Келли почти сорвалась на крик, но быстро взяла себя в руки, видимо, опасаясь близкого присутствия чужих любопытных ушей. — Что я собираюсь пойти под венец со старой развалиной, которая и на ногах еле стоит, а уж в постели и вовсе...
— В постели обычно полагается лежать, разве нет?
— Ой, как полагается! Да только не всему и не всегда лежать нужно!
Хм. Дурак. И как сразу не догадался? Тогда можно было бы избежать злобной вспышки. Но с чего мне было предполагать...
— Сочувствую.
Ноздри тонкого носа бешено раздулись.
— И это всё, что ты можешь сказать?
— Прости, но какое отношение я...
Она шагнула вперёд, почти прижалась ко мне и быстро зашептала:
— Ты можешь, ты это можешь, я знаю... Просто сделай для него то же, что делал для меня? Это же вовсе не трудно, и не нужно никаких зелий и чар... У тебя получится... У тебя должно получиться!
— Келли...
В уголках умоляющих глаз застыли прозрачные бусины слезинок.
— Я хочу от него ребёнка, мне нужен этот ребёнок, понимаешь? Мне никогда ничего не было нужно так сильно! Я не прошу тебя о многом, но ради того, что было, ради всех прошлых дней, когда мы... когда нам было хорошо... ради меня... ты сделаешь меня самой счастливой женщиной на свете!
— Но как я могу...
— Твои руки, только твои руки! Я знаю, он не подпустит к себе ни обычных лекарей, ни магов, он сам так сказал, но ведь ты ни то, ни другое... Помнишь, как у меня болела спина? Лучший лекарь, какого только могла найти хозяйка, ничем не помог, оставил только притирания, от которых толку не было, одна вонь... А ты, помнишь? Ты тогда просто погладил, и боль ушла!
Ну, не просто «погладил», конечно, и не за один раз удалось вправить обратно выбившиеся из пучков плоти невидимые, но полыхающие ощутимым огнём соломинки, но в целом всё верно. Правда, у Келли были всего лишь растянуты мышцы или что-то подобное, а то, о чём она просит сейчас...
— Я могу и не...
— Ты сможешь! Я верю, что сможешь!
Наверное, так должны смотреть солдатские жёны на своих мужей, уходящих биться с врагом. Сколько неистовой силы, сколько уверенности, сколько страсти... Устоять просто невозможно. И в конце концов, я хочу, чтобы она была счастлива. На самом деле. Пусть без меня, но если счастье для любимой женщины будет создано моими руками, значит, и я тоже... Перестану хотя бы сожалеть.
— Я попробую, Келли.
Она отстранилась, поправила складки платья, одёрнула рукава и воткнула клюв сложенных пальцев в мою ладонь:
— Отдашь это стражнику у входа, и тебя пропустят. Сегодня вечером.
Согретый чужой плотью металл. Потом посмотрю, что это, а сейчас сжимаю в руке, словно надеюсь подольше сохранить тепло прикосновения.
— Виноградный дом на Второй галерее. Найдёшь?
Верхние кварталы? Я там никогда и не бывал. Придётся поспрашивать.
— Найду.
— И вот ещё что...
Хрусткий шёлк прошелестел по обшарпанному паркету.
— Не называй меня так больше.
— Как?
— Я теперь dyesi Каелен. И для тебя тоже.
Ей не надо было этого говорить. Не надо было всё портить. Но раз уж сказала...
— Как прикажете, госпожа.
Когда скрип ступенек затих, Тай снова робко заглянула в дверь.
— А кто она? Такая красивая и, верно, очень богатая... Откуда она тебя знает?
— Было дело.
Ответ неопределённый, но сказать точнее и не получится.
— А уж свита-то у неё, как у королевы!
Восторг, смешанный в голосе кузины с почтительным страхом, удивил меня и заставил спросить:
— Ты о чём?
— А ты не видел?!
Довольная тем, что стала обладательницей недоступных другим сокровищ, Тайана притворила дверь и, помогая себе беспорядочными жестами, начала рассказывать:
— Все такие высокие, здоровенные, как на подбор! А на груди у каждого панцирь, так в него смотреться можно, как в зеркало, до того вышлифован! Я даже погладить попросила...
— И позволили?
Девушка обиженно фыркнула:
— Не, кто ж позволит оружие или доспехи трогать? Они ж наверняка зачарованные сверху донизу, а мне папа говорил, что если чары наложены, то их всегда сбить можно, потому лишний раз никого чужого солдат к себе не допустит.
— Так это были солдаты?
— Ну, похожи, только не городские... Грознее в сто раз, а то и больше!
В сто раз грознее наших стражников? У восторга глаза велики. Правда, если вспомнить отдельных доблестных «воинов», можно легко представить грозность и в тысячу раз большую.
— И много их было?
— Да с дюжину.
