- И это все, что можешь выговорить? - холодно-спокойно сказала она, освобождаясь из его рук. - Зря стараешься! Мог бы до конца в молчанки играть. Я не поп - грехов не отпускаю. Сама грешить люблю и ни у кого прощения просить не стану. - Злыми, быстрыми движениями натянула юбку, накинула кофту и сползла с сеновала. - Пойдем, дорогой гостек, в дом. Угощу на дорожку, умаялся небось... А то и жена не признает! Да и посмотрим на свету друг дружке в глаза. Надолго вить прощаемся навсегда!
Открыла дверь и пошла, не оглядываясь, к избе. Василий долго сидел на пороге амбара, подавленный и разбитый, крутя цигарку за цигаркой. Совсем близко загорланили нахальным басом петухи, на краю хутора послышался призывный и громкий, как выстрел, щелчок пастушьего кнута. Заблеяли в хлеву овцы, глухо замычали коровы.
Василий раздавил цигарку, нахлобучил картуз почти на самые брови и двинулся к крыльцу.
Соня оглянулась на стук двери.
Улыбнулась миролюбиво, беззлобно:
- Что долго раскуривал? Не ломай голову, миленочек, садись, выпей на дорожку. За свет не осуди - кроме сальничка, нет ничего. Лампу комитетчики ваши реквизировали. Небось мимо рта не пронесешь, пей!
Василий, не поднимая глаз, сел к столу, над которым чадил небольшой фитилек.
Взял кружку.
- Самогон? - тихо спросил, не зная, что сказать.
- А где я тебе церковного-то возьму? Чего к столу в шапке сел? Не веришь, так обычай соблюди.
- Прости, забылся, - рывком смахнул картуз на лавку. - За все прости.
- Уж ладно, коли тебе так приспичило прощение просить, прощаю. Все прощаю. Доволен?
Василий залпом выпил и приник к ломтю, втягивая носом ароматный хлебный дух. Откусил, нехотя пожевал и с трудом проглотил сухой, обдирающий горло комочек.
- Ну вот и все. Прощай! - сказала Соня.
- Проводи хоть, Соня...
Лицо ее вдруг перекосилось. Она глупо ухмыльнулась и заговорила быстро, злобно:
- Проводить, говоришь? Много вас тут таких будет ездить - всех провожать? Что я, дурочка, что ли? Лучше встречать, чем провожать! Ехай, ехай, миленочек! Бог даст, свидимся. Дорог-то эвон сколько! Не скучай! И отвернулась, чтобы Василий не видел ее лица.
- Прощай, Соня, век буду...
Хорошо, что он не договорил и не подошел. Соня замерла, будто ждала невероятного.
Но Василий хлопнул дверью... Вот заржал Корноухий у плетня. В окне мелькнула тень всадника. Когда заглох стук копыт, Соня ничком упала на стол, свалив на пол пустую кружку, и затряслась в беззвучных рыданиях. Руки ее загребли ломоть хлеба, надкусанный Василием.
А он скачет теперь по полю и не видит того, как мокрые от слез пальцы Сони судорожно сжимаются и разжимаются, осыпая на стол мелкие черствые крошки хлеба...
На взгорке Василий резко осадил коня и оглянулся. Корноухий обрадованно загарцевал на месте и с надеждой покосился на хутор.
Над избами лениво поднимались дымки. Невольная жалость к себе овладела Василием. Ругала бы, умоляла - ему легче было бы! А она холодно отвернулась... "Что-то дешево расплачиваешься, комиссар?" - всплыли в памяти ее страстные слова... Скрытная, непонятная, - прости!
Корноухий недоверчиво и осторожно ступнул вниз, назад к хутору, но до боли сильный рывок удил заставил его метнуться назад, а удары плетью придали столько прыти, что пришлось забыть и про теплое стойло, и про душистый овес.
Хутор остался давно позади, а Василий все стегал и стегал и пришпоривал. Корноухий выбивался из последних сил, чтобы угодить седоку, но тот с каким-то остервенением сек взмыленные бока.
Глухо отдаются бешеные удары копыт по полевой дороге, и кажутся лишними эти звуки в предутренней дремоте полей.
Пролетит время, проскачут по этой дороге еще тысячи всадников, пройдут тысячи ног, и никому не будет дела до буйной страсти, вихрем промчавшейся здесь когда-то...
Книга вторая
ИСПЫТАНИЕ
Ч А С Т Ь П Е Р В А Я
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Шел второй год гражданской войны...
Где-то бухали орудия, стучали пулеметы, падали сраженные бойцы, а в тамбовских селах еще справляли праздники, пили самогонку, дрались в кулачных боях, распевали вечерами под двухрядку разухабистые частушки...
Но фронт приближался...
Все чаще стали слышаться надрывные плачи о погибших на поле брани, все чаще появлялись увечные воины, и шла мобилизация за мобилизацией.
Только некрепкими были наскоро сколоченные дивизии из крестьян, которых брали иногда прямо с сенокоса или с поля, где жадные крестьянские руки уже обласкали первые ароматные снопы. Тоска по дому, непреодолимое желание выжить во что бы то ни стало в этой непонятной кутерьме событий толкали на ночные волчьи тропы... Через овраги, рощи, по нескошенным ржаным полям - к родному, навозом пропахшему очагу, где на колени сядет родное дитя, обнимет ласково женка, а поле, налившееся соками жизни, позовет землепашца вдоволь попотеть над нивой, вдоволь надышаться целебными запахами земли...
Но дезертиру и дома нет ни покоя, ни приюта. В свой родной дом он вынужден приходить, как вор, ночью. А на заре торопись в зеленый лес, прячься там в зарослях или в землянке, прислушивайся: не идет ли облава?
