— Да туда же, дорогой. «Над всей Испанией безоблачное небо». Понял?
— Как не понять?.. Значит, мы опять будем вместе?
— Это уж как Богу будет угодно...
— Скажи лучше: не Богу, а Деревянко. Чует мое сердце, добром это для нас не кончится. Вот эта встреча наша, зачем она? Ты понимаешь?
— Сие понимать незачем, у меня точное задание удостовериться, что в соседнем купе едет наш товарищ, и доложить, если его там не окажется. Но, конечно, я не знал, что этот товарищ — ты.
— Только и всего? — пожал плечами Шаброль. — Маловато для такой серьезной поездки.
— Да нет, ты не понял, это попутное задание. Главное в другом: я возглавляю группу ребят, направляемых в Испанию. Видал их на перроне?
— Этих немцев? Молодцы, чуть-чуть экипировали их нечетко, уж больно одинаково, а в остальном — неплохо, от немецкой туристской группы не отличишь.
— Мы старались, шеф! — дурашливо ответил Венделовский и от полноты чувств обнял Шаброля: «Боже мой, Роллан, как я рад тебя видеть и какое это счастье — говорить с тобой, не таясь и не притворяясь».
Они уселись рядом на скамью, выключили верхний свет, оставив настольную лампу под шелковым с бахромой абажуром и два ночника.
— Сколько ты был в Москве? — спросил Шаброль.
— Около года.
— Эх, завидую. Давно не видел Москву.
— Нечего завидовать! Я не мог дождаться, когда получу назначение. Ты не представляешь себе, как все переменилось в нашем ведомстве, как стало трудно работать.
— Ну, рассказывай же поподробней, прошу тебя. О себе вначале. Испания — понятно. Но что ты будешь там делать?
— Я возглавляю группу подрывников-диверсантов, — видал же ты этих ребят. Засылаемся в боевой отряд, для конкретных действий... И они, и я прошли специальное обучение. Так что имею новую специальность!
— Не понимаю! Классного разведчика, с таким опытом работы, как у тебя — в простые диверсанты? Это же расточительство. Куда они смотрят, в ИНО?
— Смотрят в рот начальству, мой дорогой Шаброль. Возражать и высказывать собственное мнение не рекомендуется. Кроме того, очень популярны перетасовки и перестановки. ИНО трещит по швам.
— Это как понимать?
— Поговаривают, что отдел вообще сольют с развсдупром. Пока забирают туда народ.
— И никто не протестует?
— Тебе трудно понять, Роллан. Протестуют — непопулярное нынче слово. К тому же — как забирают? Просто: предлагают написать рапорт: «Имея опыт разведывательной работы, руководства специальными и боевыми операциями, прошу командировать меня на специальную боевую работу в Испанию». Понял? Получил псевдоним, стал каким-нибудь Доминго или Рохасом, и все, покатил.
— А как же все это допускает Артузов? Вы виделись? Этого человека сломать невозможно.
— Это особая и больная тема, Шаброль. Я расскажу тебе...
И Шаброль и Венделовский видели в Артузове человека, которому можно было верить до конца, человека прямого, решительного, необыкновенно изобретательного. Любое совещание, которое он проводил, превращалось в великолепную школу, где каждый находил ответы на все интересующие их вопросы. Это о нем сказал Дзержинский: «Верю ему, как самому себе». Артузов ценил своих сотрудников, берег их, никто не рисковал людьми понапрасну.
«Наш фронт незримый, — говорил он. — Он всегда прикрыт дымкой таинственности. Но и на этом, скрытом от сотен глаз фронте, бывают свои «звездные минуты». Чаще всего геройство чекиста заключается не в единственном подвиге, хотя история сохранила немало имен оперативных работников, которые в решительный момент проявляли наивысшую революционную активность, в критически острых, переломных обстоятельствах делали то, что нужно делать. В будничной, напряженной, кропотливой работе, не знающей ни передышки, ни послаблений, разведчик отдает все, что имеет. Это можно назвать «тихим» героизмом. Его повседневно совершают обыкновенные сотрудники... Мы живем в героическое время. Совершаются подвиги целым классом. У этого класса есть авангард. Думается, в этом авангарде найдете и вы свое место...»
На одном из собраний чекистов он сказал так: «Бойтесь превратиться в простых техников аппарата внутреннего ведомства со всеми видимыми его недостатками, ставящие нас в одну доску с презренными охранками капиталистов. Помните, что, став на этот путь, вы погубите ЧК...»
Вот именно это предсказание и вспомнилось Шабролю.
— Похоже, прав был наш начальник. Как он, отвечай же...
— Видел я его незадолго до отъезда. Встретились в архиве НКВД. Он очень изменился, похудел, осунулся. Нес толстую пачку старых газет. Оказывается, пишет книгу о первых годах ВЧК. Я хотел попросить его помочь Гошо Цветкову. Ведь он арестован. Я не сказал еще тебе.
Шаброль опустил голову, сказал с мукой:
— Я поверить не могу. Гошо, это же святой человек, чистый, как стекло. За что?
— Ну, об этом вообще теперь не спрашивают. И даже Артузову на это не ответить. Я просил его помочь, а он только макнул рукой, повернулся — «ничего не могу теперь сделать, мол», — и пошел от меня. Сутулый, поникший, на себя непохожий.
— Ну, а Гошо? Мы ведь виделись тогда все вместе в Карловых Варах. Он оставался в Праге?