Единственное, что мне не очень-то нравилось в Шмелеве, — это то, что он всегда приходил к нам с бутылкой. И они пили с Васей. Не то чтобы я боялась чего-то, а просто мне не нравилось, что Вася пьет алкоголь. У него после этого болела голова,
Во всем остальном же я была равнодушна. Разве только иногда подтрунивала над Васей, говоря:
— Что-то не идут к тебе «наезжалы»… Жалко, а то вот бы от Шмелева какой толк был бы…
Лучше бы я не говорила этого, не каркала. Лучше бы я никогда не видела Шмелева. Никогда не знала его. Лучше бы я вообще прожила другую жизнь… Тогда бы не было того, что случилось…
А началось все с того, что Васе предложили купить икону. Она была страшно дорогая, в золотом окладе. На ней было изображение какого-то бородатого православного святого в зеленых одеждах. Вернее, они когда-то были зелеными, а теперь икона потемнела и о цвете ризы можно было только догадываться.
Вася же совсем незадолго до этого продал дачу на Карельском перешейке. Эта дача принадлежала еще его дедушке, который получил ее сразу после войны в очень живописном месте на берегу большого озера. Дом был деревянный и довольно старый, финской постройки. Пять комнат, веранда… Странно, что этот дом не сожгли наступающие советские части в сороковом году. Чудом дом уцелел, и его потом отдали Васиному дедушке за какие-то особые заслуги. Советская власть любила награждать тем, что ей не принадлежало и не ею было создано…
Вася провел на этой даче свое детство, но потом, когда его родители погибли в автокатастрофе, перестал ездить туда. Вообще, он оказался плохим дачником — не любил сажать огород и окучивать картошку.
— Зачем мне это нужно? — говорил он, удивляясь, когда его спрашивали, что он сажает на даче. — Есть крестьяне, это их дело — сажать что-то и выращивать. У них такая работа. А у меня совершенно другая работа… Крестьяне же в свободное время не торгуют антиквариатом и не реставрируют его. Почему же я должен в свое время отдыха копать землю?
Не все с ним соглашались, но на него это не влияло. Он оставался тверд и в конце концов стал утверждать, что дача ему вообще ни к чему.
— И вообще мне все время кажется, что по дому ходят тени убитых хозяев-финнов, — говорил он. — Еще в детстве я как будто ощущал это… Кто-то рассказывал, что хозяева дома задержались с эвакуацией в глубь страны и тут начался советский танковый прорыв. И уже в последние часы хозяева дома собрались, побросали пожитки в телегу, посадили детей сверху и поехали. И как раз в это время прямо в телегу попал советский снаряд. Они все погибли сразу, и их похоронили у дороги отступающие финские солдаты. Так что холмик у дороги за нашей дачей всегда считался могилой хозяев дома. И мне казалось, что они бесцветными тенями бродят по комнатам и смотрят, кто сюда пришел, кто тут живет… Это, конечно, глупые фантазии мальчика, но мне это часто вспоминается. Помнишь, как это описано у Брэдбери в «Марсианских хрониках»? Идут веселые земляне, а навстречу им из брошенных марсианских городов поднимаются тени прежних обитателей… Так что мне будет даже легче, если мы продадим эту дачу.
Вот мы ее и продали и получили за это немалую сумму. Дачу у нас купил какой-то смуглый чернявый человек, который торговал оптом бензином. Его не беспокоили тени покойных…
— Что мы станем делать с этими деньгами? — спрашивала я у мужа. Было много заманчивых вариантов, но он был непреклонен. Он уже решил.
— Я куплю эту икону, — сказал, он, подумав после того, как ему показали ее. — Это будет наилучшее помещение капитала.
Но какой бы он был коллекционер, если бы не показал хоть немногим людям свое приобретение? Конечно, Вася показал икону всем своим знакомым коллекционерам…
Точно так же как и свою замечательную коллекцию печаток. Какие там были прекрасные вещицы! И как подобраны! Муж просто весь начинал светиться изнутри в те минуты, когда показывал эти печатки. И в особенности, когда сам любовался каждой из них.
Я смотрела на него в эти минуты и думала о том, как будет замечательно, когда мы наконец заведем детей и он будет показывать эту коллекцию своим детям. Этому не суждено было случиться…
В тот день я ушла по магазинам. Было утро, часов двенадцать. Вася оставался дома, как обычно с утра. Он накануне купил какую-то бронзовую штуковину и сидел над ней, размышляя, как бы ее приспособить к канделябру, чтобы это выглядело органично.
Я прошла по Литейному, а потом повернула на улицу Белинского и обогнула полуразрушенную церковь Симеона и Анны. Передо мной лежала Моховая, по которой я собиралась вернуться домой на Шпалерную…
Я и не слышала даже, как сзади меня к тротуару подрулила машина. Она медленно проехала вперед меня и остановилась. Номер машины и даже ее точную марку я не запомнила. Врезалось только в память, что это была синяя машина, какая-то из модификаций «Жигулей»…
Из машины вышли два человека и преградили мне дорогу. Задняя дверца машины при этом оставалась открытой.
