— Нет, конечно, — засмеялся Шмелев, — Она хочет от меня, чтобы я трахал ее хоть раз в неделю. В этом смысле она от меня зависит и благодарна мне. Потому что если бы не я, она вообще не нашла желающих на себя. Так что какой же она мне друг?
— Но я всегда думала, что ты хорошо относишься к Васе, — сказала я недоуменно. — Ведь ты часто с ним общаешься…
— Я не плохо к нему отношусь, — ответил мужчина. — Просто он слишком много хвастается своими антикварными вещами и доходами. И совсем не умеет себя защитить. Да еще и жаден, как выяснилось… Суслик.
— Кто? — переспросила я.
— Интеллигентный суслик, — повторил с презрением Шмелев. — Все они такие. Я знал, что он слабый и жалкий, но правда не знал, что он такой жадный. Этого я не мог предвидеть. Не думал, что он пожалеет денег за собственную жену… А еще, небось, говорит, что любит тебя. Говорит?
— Говорит, — подтвердила я.
— Мне он то же самое говорил, — произнес Шмелев с удовольствием. — Сидел в кресле, руки потирал и говорил: «Как же она там, моя голубушка? Я так волнуюсь… Я так ее люблю»… А я в тот раз как раз приехал в первый раз от тебя… Прямо к нему приехал. Он сидел, причитал, а меня все подмывало сказать ему: «Вот этой самой рукой я час назад прижег задницу твоей жене. И продырявил ее сзади… Сейчас она лежит там и держится руками за свою попку и воет. А если бы ты не жалел денег, с ней бы вообще ничего такого не случилось. Она была бы сейчас с тобой».
Шмелев пожал плечами.
— Вот он какой человек.
— А ты вообще этим занимаешься? — спросила я его. Теперь мне было уже не страшно спрашивать.
— Чем — этим? — не понял меня Шмелев.
— Ну, похищаешь людей, получаешь деньги, выкупы и все такое, — пояснила я.
— В общем — да, — сказал мужчина равнодушно. — Жить-то надо. Сколько я получаю пенсии? Очень немного… Сколько лет я прослужил. На каких только самолетах не летал. Что только не делал. А теперь, стоило мне повредиться, как тут же в запас и на пенсию. А она ведь небольшая… Вот и приходится крутиться.
— Так это ты — тот хозяин, о котором говорили мои похитители? — спросила я.
— Да, — кивнул Шмелев. — Они называют меня хозяином. Это правда. Мне это не очень нравится. Я привык, чтобы меня называли командиром… Но что же делать. У этих парней с гор свои представления о жизни.
В том доме, куца он меня привез, Шмелев овладел мной. Было холодно. Четыре градуса тепла — это нормально, когда ты одета. А мне пришлось в недостроенном здании, где еще нет стекол и гуляет ветер, поднять пальто, задрать юбку, спустить белье…
Он брал меня, как и в первый раз, на четвереньках. Я стояла на каменном полу. Руки мои замерзли, колени — тоже. Потом пришлось полчаса отряхиваться от пыли.
С тех пор мы еще несколько раз встречались. И каждый раз все там же. Я не сомневаюсь, что Шмелев мог бы найти и другое место для наших встреч. Но он упорно предпочитал это. Теперь я понимаю — почему. Ему нужно было, чтобы я с ним всегда была в униженном, подавленном состоянии. Чтобы мне было холодно, неловко, неудобно. Чтобы я каждый раз потом, встав на дрожащие коленки, отряхивала одежду. Ведь иногда я не удержавшись, под напором мужчины, падала прямо животом на грязный пол…
Ему это было нужно, чтобы подавлять меня, не давать забывать, кто я такая. Чтобы властвовать надо мной.
Самым тяжелым для меня было то, что Шмелев вовсе не прекратил своих отношений с Васей. Он по-прежнему продолжал заходить в гости. Теперь, когда я уже все знала, это было мне неприятно.
Я знала все — и как Шмелев по-настоящему относится к Васе — с презрением. И знала то, что это именно он — организатор отъема денег у моего мужа. Мне было ясно, что эти визиты и эти взаимоотношения добром закончиться не могут.
А Вася «расходился» с каждым разом все больше и больше. Он рассказывал Шмелеву о своих новых приобретениях, показывал их.
— Подержи в руках, — говорил он. — Попробуй на ощупь. Это очень важно. Только на ощупь можно оценить по-настоящему произведение искусства…
И он совал в руки Шмелеву новую икону, привезенную из староверской деревни на Севере.
— Только взяв ее в руки и подержав, можно ощутить тепло рук мастера, писавшего ее. Только так можно прикоснуться к подлинному в искусстве.
Шмелев брал в руки, держал, кивал головой, соглашался. Улыбался.
Потом мы все втроем садились за стол. Пили чай с вареньем. Разговаривали об искусстве. Вернее, Вася разговаривал, а мы с Шмелевым молчали и слушали. Я слушала молча и с каменным лицом, а Шмелев — поддакивал, интересовался, задавал вопросы…
Когда уходил, в прихожей он крепко брал меня рукой за грудь, выкручивая сосок так, что я обмирала, и говорил тихо:
— Завтра в том же месте. Поняла?
Теперь я сама ездила на наши свидания на машине. И сама проходила в здание и ждала своего любовника.
А потом случилось страшное…
То, что неминуемо должно было случиться. Я это знала. Не догадывалась, а именно знала.
Не случайно Шмелев так подробно интересовался у Васи, сколько стоит его коллекция. И не случайно спрашивал, сколько стоит каждая икона. Я слышала все это, я была рядом, в той же комнате.
