– Парижская коммуна погибла, потому что была мягкотела. Мы тоже начали с того, что отпускали под честное слово генералов, а они потом нам изменяли. Надо было сразу их всех собрать в один кузовок и расстрелять. Тогда сотни, тысячи, миллионы других жили бы, простые люди жили бы. А им жизни нет. Потому помогай исправлять наши ошибки, выводить страну из прорана. Не хочешь, тогда живи мирно, никто тебе за прошлое мстить не будет. Правильных людей вообще нет на свете. Будь я богачом, то держал бы сторону богачей. Живи. И нечего греха таить, даже в партизаны идут такие, кто хотел бы отсидеться за нашей спиной, не пойти в армию Колчака. И мы их не гоним. Всё меньше у наших врагов боевых единиц. Есть и такие, кто партизанит, а сам на Колчака оглядывается, мол, как он там, не пора ли бросать это партизанство и не убежать ли к Колчаку. Тоже не гоним. Придет час, осядет накрепко у нас.
– Выходит, я прав?
– Не совсем, но по-своему – да. Хорошо, что вовремя одумался. Мне понятен Хомин, он подлежит уничтожению, но понятен. Богачом стал, и враз всё отобрали. Теперь бандит, водит японцев, белых; сам нападает вместе с Кузнецовым. Может быть, мы здесь тоже ошибаемся, что столкнули богатых и бедных лбами. Может, надо было бы полегче натягивать вожжи. Но теперь уже поздно. Глыба сброшена, не остановить. Кто мне не сразу стал понятен, так это Кузнецов. Я ведь даже поначалу хотел пригреть его. Думал, что он только трус и дезертир, но он оказался бандитом, который без крови уже жить не может, и, безусловно, подлежит уничтожению. Тебя же уничтожать не за что. Запутался. Шел по убеждению, воевал, как солдат…
«Воевал как солдат, а умру как бандит. Радости мало…», – горько усмехнулся своим воспоминаниям Устин.
– Жизнь сложна, – продолжал уже из небытия говорить Шишканов. – Жизнь сложна, еще сложнее люди. Чтобы в каждом разобраться, нужны годы поисков, находок и потерь. И мы, большевики, должны в каждом разобраться. Без этого я не мыслю большевика, который чешет всех одним гребешком, а мыслю, что большевик должен быть сам чист, других делать такими же.
«Сам чист. Да уж чище тебя-то не было… Убит. Россия на одного человека стала беднее. Этот не мотался, этот шел за народ, жил думами народа. Я же мотался, потому и веры мне мало. Каждому своя петля, своя судьба».
О том, что Шишканов едет, бандиты знали. Об этом донесли Красильников и Селедкин. Они пришли на базу бандитов, доложили:
– Сегодня Шишканов едет в Спасск, везет много денег.
– Хорошо. Примерно сколько?
– Сейчас валюта стала твердой, где-то до ста тысяч.
– Отлично! – потирал руки Кузнецов. – Сколько вам?
– Нам по тысяче. Мы много не берём, мы люди скромные, – оглаживая бороду говорил Красильников. – Но в нападении не участвуем. Деньги на кон, и мы разошлись.
– А если соврали?
– Тогда вернем то, что получили от вас.
Доносчики получили мзду и тотчас же ушли. Кузнецов им верил. Ещё ни один их донос не был ошибочным.
– Если бы мы захватили власть, – проговорил Кузнецов, – то первое, что я бы сделал, это тут же приказал бы повесить этих двух иудушек. Они, даже будь при мне, предавали бы меня и все наши идеи.
– Да, – согласился Мартюшев, – таких сволочей и мне еще не приходилось видеть. Перестань мы им платить, они тут же приведут сюда чоновцев.
– В этом нет сомнения. Ну, хватит о них. Поднимай, комиссар, отряд! – приказал Мартюшеву Кузнецов.
Вышли на тракт. Сделали засаду. И тут Кузнецов понял, что нападение не будет столь уж неожиданным. Охрана шла настороже, и, как только раздались первые выстрелы, почтарь Бронин тут же круто развернул коней и пустил их назад, часто нахлестывая вожжами. Охрана и Шишканов залегли и начали отстреливаться. Убили трех бандитов, двух ранили, но силы были неравны, скоро все они остались лежать у обочины тракта. Кузнецов приказал своим сесть на коней и догнать почту и деньги. Но, увы, банда проскакала почти до Ивайловки, а почтаря нигде не встретила. Хотели даже прорваться в Чугуевку, но Хомин отговорил:
– Все просто. Красильников и Селедкин упредили нас, то же сказали и почтарю. Теперь где-нибудь сидят под кустами и делят деньги на троих.
– Не может того быть!
– Всё может быть, товарищ Кузнецов.
– Тогда я их на сук!
– Но это надо доказать. И другое: когда ты повесишь их на сук, нас очень скоро повесят рядом. Живем ихними доносами, хоть они и не служат у Шишканова.
Почтарь вернулся в Чугуевку ночью, привел на поводу раненого коня, сам в крови, оборванный. Рассказал о нападении на них банды. Кто остался жив, кто убит – не знал.
Той же ночью в добром настроении вернулись из тайги Красильников и Селедкин, в покосное время затеяли попойку. Сельчане говорили:
– Снова кого-то продали.
А когда узнали, что убит Шишканов и милиционеры, уже твердо сказали:
– Это их работа. Не пора ли завести их в забоку и убить?
– Может быть, пора. Но не вышло бы это нам боком. Начнут нас шурудить. Даст бог, сами себя сожрут.
Шли дни, недели… Журавушка давно трепал волчат за уши, те незлобиво покусывали ему руки, давались поиграть с собой: человек кормит, не волками же на него смотреть?
