В зале заседаний громко зазвонил звонок председателя. Шум усилился. На хорах усилилось веселое и злое возбуждение: видимо, готовились к каким-то новым художествам. Сергей Терентьевич оделся и вместе с баушкой вышел на улицу, придумывая, как бы отговорить ее от ее самоубийственного проекта. Но едва только вышел он на широкую лестницу дворянского собрания, как в глаза ему бросились знакомые, исковерканные страданием лица: старый Чепелевецкий, без шапки, весь в слезах, бежал куда-то по взбудораженной улице, а за ним едва поспевали Евгений Иванович и Митрич. Чуя какую-то большую беду, Сергей Терентьевич торопливо сказал баушке, чтобы она приходила к нему в Уланку, что он там все ей устроит, а сам бросился к друзьям.
— В чем дело? Что случилось?
— Ужас, ужас… — взглянув на него остановившимися глазами, едва проговорил на бегу Митрич.
— Да в чем дело?
— Сонечку изнасиловали за Ярилиным Долом рабочие с табачной фабрики… — едва выговорил опять Митрич. — Говорят, так целая очередь и стоит на огородах…
— Надо было позвать с собой милицию… — сказал на бегу Евгений Иванович. — Что же мы с голыми руками сделаем?
— Милицию… — усмехнулся Сергей Терентьевич. — Где же ее найдешь?
— Скорее… скорее… — задыхался старый часовщик.
И на бегу Сергей Терентьевич узнал, что рабочие-табачники вызвали Сонечку на митинг большевиков в Ярилином Долу, а когда та, восторженная и нетерпеливая, прилетела на зов, рабочие затащили ее в старый шалаш огородников и стали по очереди насиловать. Дети Митрича услыхали издали вопли терзаемой девушки, всполошили соседей, и вот теперь все торопились со старым часовщиком на спасение его дочери.
Какие-то жуткие оборванцы, совсем еще юнцы, с порочными лицами и ржавыми винтовками за плечами, встретили их на окраине города, подозрительно оглядели и проводили недобрыми взглядами. На пустых огородах им сразу бросился в глаза брошенный шалаш. Какие-то тени мелькнули там и скрылись в кустах густого орешника и дубняка. Бледный, как смерть, с пересекающимся дыханием, старый часовщик первым бросился в шалаш — там на старой черной соломе в истерзанном платье лежала Сонечка. Оголенные белые и стройные ноги ее были вымазаны кровью, молодая упругая грудь уже не дышала, и закинутое назад, белое, как мрамор, прекрасное лицо ее с жалостно открытым ртом было исполнено тихого, неземного покоя. Старый еврей с страшным воем, шатаясь, бросился к трупу дочери.
Наутро «Окшинский набат» по поводу заседания демократического земства и разоблачений доктора Эдуарда Эдуардовича поместил громовую статью:
О гибели Сонечки в газете не было сказано ни слова…