И вдруг в темной раме одного окна вагона, как раз против городской и университетской депутации, выставилось безобразное толстое лицо главнокомандующего. Одно мгновение он бессмысленно осматривал своими пьяными заплывшими глазками переполненную людьми платформу, а потом сдержанно икнул и пьяным, хрипло генеральским басом крикнул профессорам и думцам:
— Здарово, корниловцы!
И неловко покачнувшись, исчез в темноте вагона. И снова все смолкло, только где-то в глубине поезда глухо и пьяно галдели голоса мужчин и женщин. И точно придавило всех что. Один рабочий сквозь зубы выругался, плюнул и пошел прочь. Крестьяне сумрачно потупились. И женщины не знали, куда им девать с такой любовью, с такими трудностями заготовленные цветы. Гриша чувствовал, что он весь горит мучительным стыдом, и не смел поднять глаз на солдат, и не знал, что с ними теперь делать.
Один из думцев, человек бывалый и ловкий, в корректном, но весьма потертом сюртуке, с большой, уже седеющей бородой, быстро пошептался со своими товарищами по депутации, и все они направились в вагон, откуда их приветствовал главнокомандующий, но едва отворили они дверь, как перед ними вырос молодой офицер, ловко загородивший им дорогу. От него пахло вином, и на лице его застыла неуверенная пьяная улыбка.
— Пазвольте… Что вам угодно, господа? — нетвердо проговорил он.
— Мы представители города… — с достоинством сказал корректный господин с бородой. — Нам нужно представиться главнокомандующему…
— Но… главнокомандующий в настоящую минуту не может принять вас…
— То есть… позвольте… — смутился ловкий думец. — Вот тут краткий доклад о состоянии города. Есть целый ряд неотложных мероприятий, которые мы должны представить на усмотрение начальника края…
— Так позвольте я передам сам всю эту музыку ему… — сказал пьяный офицер. — Он подпишет…
— Да ведь тут только предположения, часто одни другим противоречащие. Как же может он подписать это? — начал немножко сердиться корректный господин. — Ведь это же будет нелепость… Впрочем, делайте как хотите… — махнул он вдруг рукой.
Офицер исчез с бумагой. Городские представители тесно и глупо стояли в узком закуренном коридоре вагона. Лица их были теперь бледны и хмуры. Через некоторое время офицер вернулся.
— Видите ли, главнокомандующий сейчас… не совсем здоров… — сказал он, улыбаясь своей блуждающей улыбкой. — Так что лучше всего всю эту музыку оставить до утра… Хорошо? Сейчас главнокомандующий и пера держать не может… — вдруг конфиденциальным тоном по-приятельски добавил он.
Точно оплеванные, представители города вышли на платформу. Лица встречающих были совершенно растеряны. И когда снова где-то в поезде завизжала женщина, Гриша, весь в огне негодования, энергично отдал команду и вывел караул к войскам на площади вокзала. Там уже распространилась весть о безобразии, свершившемся на платформе. Молодой безрукий полковник с двумя Георгиями и знаком Ледяного похода на груди, весь дрожа от ярости, сам красиво и энергично принял парад, и длинной серой змеей войска вытянулись вдоль улицы, чтобы идти в казармы. Солдаты были угрюмы, и офицеры не находили себе места от стыда.
И вдруг одна из девушек в светлом платье, встречавшая генерала, энергичным жестом разорвала свой пышный букет и, быстро обходя ряды солдат и офицеров, украшала их всех подряд ароматными цветами. Старый усатый офицер с правого фланга прослезился, взял девушку за обе руки и почтительно поцеловал их обе перед полком. И толпа горячо зааплодировала и девушке, и войскам.
— Арррш! — злобно пропел безрукий полковник.
Грянул оркестр, войска разом качнулись, вспыхнуло дружное
И утомленные бесконечной войной, бесконечными страданиями, солдаты чувствовали себя теперь совсем молодцами, бодро отбивали шаг и старались блеснуть своей выправкой. Но чувство какого-то несмываемого позора, какой-то непоправимой катастрофы не проходило и ныло в душах людей, точно все они, ожидавшие от этого солнечного утра только чистой радости, получили вдруг незаслуженно пощечину…
А Гриша, как только он отвел свою часть в казармы, побежал, ничего не видя, домой, заперся в своей комнате и, бросившись на диван, пролежал так до самой ночи. Он был болен от стыда. Он не знал, что делать. Он знал только одно, что он опять ошибся…