– Только та нация может считать себя цивилизованной, – тихо, но отчетливо, чтобы все слышали, подытожил доктор, – которая даже убийство врага считает вынужденным грехом, а не безусловной доблестью…
Офицерское собрание сидело, опустив головы. Казалось, что скрипят военные мозги, хотя просто потрескивали дрова в печурке.
– Давайте сделаем так, – Распутин встал, – я подышу свежим воздухом, а вы посовещайтесь и решите, я иду в тыл к германцу один или в вашей компании.
– Господа офицеры, – произнес поручик Грибель, провожая взглядом широкую спину доктора, – предлагаю без обсуждения проголосовать, кто за то, чтобы согласиться на предлагаемую военную хитрость. Никого неволить не стану. Отказавшиеся могут остаться в расположении без каких-либо негативных последствий. Этот боевой выход – дело сугубо добровольное.
– Господа! – произнёс, поднимая руку, младший брат погибшего атамана Александр, – все мы помним, что налёт на штаб 8й армии готовил Лёня… Простите, атаман Пунин. Не успел… Для меня эта операция – его завещание, последнее желание… Приказ. И я готов вырядиться хоть чёртом, хоть падишахом, чтобы его выполнить.
Офицеры, поддержавшие Александра и проголосовавшие за участие в операции, сделали незримый, но крайне важный шаг в своей собственной судьбе, став дальше от «цивилизованного» западного сообщества и ближе к собственному, иногда с трудом понимаемому Отечеству.
К выходу готовились с мрачной ожесточенностью, без привычных в таких случаях шуток-прибауток, розыгрышей и подначек. Поручик Грибель на второй день без всякого отторжения общался с доктором, каким-то шестым чувством ощущая в нем своего, несмотря на несоответствие мундира.
– Что будут делать «пленные», когда дело дойдёт до оружия?
– Вооружим всех Маузерами К96 – флот пообещал выделить из своих запасов сотню, только нужно придумать крепление кобуры для скрытного ношения под одеждой.
– Клинки?
– Только бебуты или вот такие сапёрные лопатки.
– Это тоже оружие?
Взмах, и мирный шанцевый инструмент глубоко врезается в противоположную дощатую стену.
– В окопе и помещении эффективнее шашки, но как оружие, германцами восприниматься не будет…
– Убедили. Что ещё?
– Ручные гранаты и много.
– По штатному расписанию – три штуки на человека.
– Нужно десять. Чем больше карманной артиллерии, тем меньше потерь.
– Карманная артиллерия? Метко. Запомню.
– Пулемёты имеются?
– Шесть «Мадсенов», один неисправен.
– Если есть, где взять ещё, надо поднапрячься. У нас 15 «конвоиров», значит 15 коней. На каждого можно приторочить….
– Только 15? А как же остальные? Мы же кавалерийский отряд!
– А как вы себе представляете пленных верхом?
– Не подумал… Но тогда двадцать вёрст пешком?
– Наш марш-бросок заканчивается в Калнциемсе – в штабе 49-й дивизии ландвера, поэтому пёхом пройдём только шесть. Нас должны догнать моряки, а дальше поедем с комфортом. Но до этого придется поработать и…
– Перейти линию фронта? Где и как?
– По реке, по льду. Главное препятствие – застава у хутора Одинг. Там паромная переправа и рокадная дорога. Заставу будем брать в ножи.
– По льду? Полторы сотни человек? Мы же там, как вошь на голой заднице, видно за версту!
– А если метель?
– Даже не намечается! Погода прекрасная, безветренная.
– Я сказал – завтра будет метель!
“И ведь не обманул, чёрт глазастый, – стоя на берегу, восхищался поручик Грибель провидческими способностями нового знакомца. – Впервые этой зимой метёт так, что ни зги не видно! У Жоржа и тут всё продумано! Отряд движется поэскадронно, тремя колоннами, прицепившись к протянутой из начала в конец строя веревке. Захочешь – не отстанешь. Как объяснил доктор, верёвка нужна еще и как страховка на льду… Хотя, какие полыньи при таком морозе? Температура скакнула вниз, будто силилась залечь перед наступлением. Главное – не заблудиться! Для этого у авангарда компас, землемерный аршин и приказ каждые триста шагов останавливаться, сверять свое положение с трехверстовкой.”
– Ну что, поручик, с Богом! – подал голос доктор и скинул свою партикулярную шинель, под которой оказалась ладная форма гауптмана.
“Ты смотри, как будто всю жизнь её носил!” – ворохнулась мысль в голове поручика. Он сам в этом маскараде из-за своего слабого немецкого удостоился только невыговариваемого звания официрштельфертретера. “Слава Богу, что хоть такая форма нашлась, а то пришлось бы изображать пленного вместе с корнетом Балаховичем”.
Поручик Грибель с сожалением расстался со своей теплой бекешей. Летящий, казалось, со всех сторон снег радостно проникал сквозь все швы немецкого эрзаца зимней одежды. Накинул балахон, пристроился в колонну. Доктор настрого запретил командирам идти в голове и не одобрил ссылку на пример погибшего атамана.
