"Пусть поломойкой, но в России"
Царица опустила глаза. Она не проронила в тот вечер ни слова. Ей тоже было больно. Она, как и отец, выступала против войны. Но ее положение было гораздо хуже.
чем положение отца. Ведь по рождению она была немкой и ее родной брат, как и другие родственники, служил в германской армии и, значит, воевал с Россией.
Надо заметить, что с началом военного угара возобновила свои действия против Александры Федоровны Мария Федоровна. А поле для них было и вправду благодатным.
Если бы возможно было тогда передать понимание событий Александрой Федоровной!
Над ней смеялись, говоря, что немка вообразила себя Екатериной Второй. Но как можно было над этим смеяться? Она никем себя не воображала, в этом просто не было нужды -- она была законной русской императрицей. Пу-ришкевич пишет, что императрица Александра Федоровна была злым гением России и царя, что она оставалась немкой на русском престоле, чужая стране и народу.
Эта ложь повторялась с началом войны множество раз.
Вот одно из правдивых свидетельств Боткиной-Мельник: "Немного было людей, решавшихся защищать государыню императрицу, как делал это мой отец, но зато в его доме никто не позволял себе сказать что-либо дурное про царскую семью. А если моему отцу случалось попадать на подобные разговоры в чужих домах, он всегда возвращался до крайности раздраженный долгим спором и говорил:
-- Я не понимаю, как люди, считающие себя монар
хистами и говорящие об обожании его величества, мо
гут так легко верить всем распространяемым сплетням,
могут сами их распространять, возводя всякие небыли
цы на императрицу, и не понимают, что, оскорбляя ее,
они тем самым оскорбляют ее августейшего супруга,
которого якобы обожают...
-- Я теперь понимаю, -- слышала я от одной дамы
после революции, -- что мы своими неумеренными раз
говорами оказали неоцененную услугу революционерам;
мы сами во всем виноваты. Если бы мы раньше это по
няли или имели достаточно уважения к царской семье,
чтобы удерживать свои языки от сплетен, не имевших
даже основания, то революционерам было бы гораздо
труднее подготовить свое страшное дело.
У нас же к моменту революции не было ни одного уважающего себя человека, не старавшегося как-нибудь задеть, если не его величество, то ее величество. Находились люди, когда-то ими обласканные, которые просили аудиенции у ее величества в заведомо неудобный час и, когда ее величество "просила" зайти на следующий день, говорили:
-- Передайте ее величеству, что тогда мне будет не
удобно.
При помощи тех же злых языков распустился слух о германофильстве нашего двора и о стремлении ее величества заключить сепаратный мир. Все кричали:
-- Подумайте, она немка, они окружили себя нем
цами, как Фредерике, Бенкендорф, Дрентельн, Грюн
вальд, -- и, ухватившись за эти четыре фамилии, скло
няли их во всех падежах, забывая прибавить, что, кро
ме этих лиц, при дворе были графиня Гендрикова, князь
Долгоруков, генерал Татищев, Воейков, граф Ростов
цев, Нарышкин, Мосолов, Комаров, князь Трубецкой,
князь Орлов, Дедюлин, Нилов, граф Апраксин, Анич
ков, князь Путятин и другие. Да и никто не старался
проверить, немцы ли или германофилы граф Фреде
рике и граф Бенкендорф.
Всякий же, хоть раз видевший Дрентельна, твердо запоминал по его наружности, что он русский, имевший несчастье носить иностранную фамилию, так как кто-то из его предков-иностранцев сотни лет тому назад поселился в России.
Бенкендорф, католик и говоривший даже с легким акцентом по-русски, действительно был прибалтийский немец, но, во-первых, он был обер-гофмаршал, то есть заведовал такой отраслью, которая к политике никакого отношения не имела, а если бы он даже пытался на кого-нибудь влиять, то результаты наверное получились бы самые благоприятные, так как он был человек большого ума и благородства.
Грюнвальд имел еще меньше касания к политике, чем Бенкендорф. Действительно, при первом взгляде на него можно было догадаться о его происхождении: среднего роста, полный, коренастый, со снежно-белыми
усами на грубом, красном лице, он ходил в своей фуражке прусского образца, прусским шагом по Садовой. Иногда его вместе с женой можно было видеть верхом, и никто, глядя на молодцеватую посадку этих старичков, не дал бы им их возраста. По-русски Грюнвальд говорил непростительно плохо, но, опять же, на занимаемом им посту это никого не могло особенно смущать. Он заведовал конюшенной частью и так как дело знал в совершенстве, был очень строг и требователен, то конюшни были при нем в большой исправности, сам же он появлялся во дворце только на парадных обедах и завтраках.
