Геннадий вошёл внутрь квартиры, осмотрелся — теперь здесь будет выполнен косметический ремонт, и ничто не напомнит о бабе Зое, прожившей в этих помещениях, с проходными комнатами, долгую жизнь.
Посреди зала стоял стол, рядом несколько кухонных табуреток — всё наследство бабы Зои, которым пренебрегли родственники. Кровать и старый шифоньер Геннадий успел изломать и вынести ещё до воровского наезда. Случись наезд сейчас, опустил бы руки, ни о каком ремонте речи бы не шло. Но дело было решённым заранее, и Геннадию даже было удивительно, что сейчас, так увязнув из-за отца, он занимается обыденными делами, словно не произошло никакой катастрофы, грозящей сломать судьбу семейства Егоровых настолько, что сравнимо со смертью…
Только он присел на табуретку и кинул свою боретку на стол, дверь квартиры отворилась, и вошёл высоченный — больше двух метров, — худющий небритый субъект. Звали его Серёга, по прозвищу Апатия.
— Тебя я увидеть не ожидал! — с радостным смехом отозвался Геннадий. И сразу подумалось, что, пока будет обсуждать ремонт с дворовыми субъектами, немного отвлечётся от переживаний. Всё равно он никто в деле отца, пока там только надежда на Одоеву! А сделает ли она всё как надо? Геннадию оставалось только верить в свою интуицию. Что-то же подсказало ему, какое-то внутренне чутьё, что она, Лизка Одоева, прекрасный следователь и шалашовка в личной жизни, сможет его вытянуть из трясины, в которую его загнали всё продумавшие воры. Геннадий добавил: — Я рад тебя видеть, Серёжа!
Серега тоже обрадовался, заявил тоненьким детским голосом, таким, который ломается и фальшивит, вместо низких выдавая смешные высокие ноты:
— Апатия приходит всегда неожиданно!
Получилось очень смешно.
Геннадий протянул руку для пожатия:
— Здорово, Серёга!
Апатия, пожав руку, весь как-то скукожился и совсем пискляво проныл фразу, которую любили произносить почти все мужчины двора:
— Генка, дай двести рублей! А лучше двести пятьдесят! Такая апатия у меня! Ничего не охота!
От Апатии несло застарелым перегаром и ещё каким-то тухлым запахом, каким обладают закоренелые бомжи, но одет он был во всё чистое, даже новое. В руке он держал полутораметровый оструганный пруток.
— Палка для чего? — спросил Геннадий. — Бить кого-то будешь?
— A-а. Нашёл во дворе. У телевизора пульт сломался, а кровать у меня прямо перед телевизором. Чтобы не вставать — буду лежать и палкой кнопки нажимать.
— Ха-ха! Здорово!
— Ген, давай деньги. Я в магазин слетаю — вместе выпьем. Всё внутри горит. Такая апатия…
Геннадий вдруг подумал, что в предстоящих переговорах с остальной дворовой элитой лучше было пребывать на общей волне, одной бутылкой портвейна дело не ограничится. «Может, алкоголем марь эту заглушу в душе?»
— Хорошо. Дуй в магазин. И стаканчиков купи. Шесть штук. — Геннадий протянул Серёге деньги.
— Полторашку куплю, — оценив сумму, заявил Апатия. — А зачем шесть стаканчиков?
— Парни придут насчёт ремонта. — Геннадий кивнул на стены. — Есть желание поучаствовать?
— Я шпаклюю хорошо!
— Отлично. Придёшь, поговорим.
Радостный Серёга вынесся из квартиры, позабыв про свой прут-пульт.
Геннадий вздохнул. О работе он совсем не будет думать. В мозгу он установит этакую мысленную толстенную пластину, которая будет отбивать импульсы разума о проблемах с ворами и деле отца. Пусть их не будет на ближайшее время, пока он всё как следует не обдумает и не найдёт решение проблемы. Изыски Одоевой — это одно, но главное — в нём самом. Он решил для себя, что выйдет победителем из противостояния, навязанного ему Ондатром, поэтому сейчас возьмёт маленькую паузу и решит обычную бытовую проблему. Сейчас у него забота — договориться о ремонте квартиры, о цене работы и сроках. Чем быстрее семья переберётся в эту квартиру, тем быстрее будет продана та, двухкомнатная, и быстрее будет погашена часть ипотечного долга.
