Игошин ухмыльнулся:
— Если вы решили, гражданин следователь, прицепить мне в довесок пару ваших зависших дел, — ничего не выйдет.
— Вы очень самоуверенны.
— Хотите сломить меня угрозами?
— Какие угрозы? Я говорю с вами предельно корректно. Просто любопытно мне, почему вы неслись под сто двадцать километров в час на угнанной «девятке»?
— Испугались.
— Кого?
— Не кого, а что. Угнали и перепугались, что догонят.
Геннадий улыбнулся. А он наглый малый. Ещё шутит. Чувствует себя достаточно уверенно. Конечно, его по-настоящему не «ломали» — не обливали холодной водой, а после не сажали в ледяной бетонный карцер, не били по зубам и почкам, не пинали в яички, не подсаживали к уркам. Его «берегли». И он, побыв здесь, в камере предварительного следствия, вдруг решил, что все описанные в коммерческих книжонках ужасы «полицейских застенков» — лишь плод воображения жадных до гонораров писак.
— А где вы взяли пистолеты?
— Нашли.
— Где?
— Не помню. Шли, шли — и нашли. Нашли, удивились и тут же решили похитить старую «девятку».
— Что вы с ней собирались делать?
— Ничего. Обидно всю жизнь было — у многих молодых людей есть машины, а у нас — нет. Собирались покататься, а потом вернуть машину на место, а пистолеты сдать в полицию.
— Почему вы убили полицейского? Почему так ожесточённо сопротивлялись при задержании?
— Всё от испуга. От ужаса. И я, и Ванька с детства милиции боимся. Теперь — полиции. Я себя не контролировал, стал почти безумен.
— Невменяем, — поправил его Геннадий.
— Правильно. Само получилось… Почему вы ничего не записываете, гражданин следователь?
— А что записывать?
— Как что? Я вам чётко объясняю — при моём задержании я был невменяем, в состоянии психического аффекта, вызванного страхом перед полицией и перед пенитенциарной системой вообще. Я не соображал, что делал.
— Игошин, если я запротоколирую эту лабуду и подошью ее в ваше дело, вас на зоне росгвардейцы задавят. Или ещё хуже — переведут в опущенные. Все годы заключения вы будете отверженным и униженным, пассивным гомосексуалистом, спать только на полу под нарами, а ближе к окончанию срока вас повесят или кастрируют, и вы умрёте от потери крови…
— Опять вы меня пугаете, гражданин начальник.
— Гражданин следователь… Как я понимаю, говорить сегодня вы не намерены.
— Отчего? Давайте поговорим. В камере скучно.
— Что было в сумках?
— Каких? — Игошин напрягся.
Геннадий уловил этот мимолётный порыв. Ага, он был прав в своих предположениях — именно сумки здесь самое главное.
— Которые вы спрятали в заброшенном квартале.
— Не знаю ничего о сумках. Кто вам сказал, что у нас были сумки?
— Сотрудники ГИБДД, они видели — вы и ваш подельник, отстреливаясь, покинули машину, в руках держали по объёмной спортивной сумке.
— Им пригрезилось. Мало что с испугу покажется. Думаете, им страшно не было нас ловить?
— Если и было, то не до такой степени, чтобы жопу с пальцем спутать.
Игошин ничего не сказал.
— А ведь я могу вас отпустить, — вдруг сказал Геннадий, задорно улыбнувшись.
Игошин недоуменно воззрился на него.
— Сижу вот, любуюсь вашей спесивой физиономией и терзаюсь: отпустить или не отпустить? Могу повезти вас на место задержания, якобы уточнять детали, а там вы сбежите… Бывает такое, поверьте.
— Зачем это? — В глазах Игошина заиграла усмешка. Он понял, что следователь издевается над ним, развлекается, одновременно пытаясь заинтересовать.
— Из корыстных интересов. Да, да, не округляйте глаза. Вы алчны. А чем я хуже вас? Есть человек, гражданин Игошин, который, в отличие от меня, знает, что в ваших сумках.
Игошин даже вздрогнул от такого неожиданного перехода.
— Знает, и просто проходу мне не даёт, чтобы я вас ему продал. Хотите? Уверен на все сто — он не ваш доброжелатель. Он вырвет вам печень через задницу, но расколет, где вы спрятали сумки.
Игошин уже успокоился и принял благодушный вид:
— Блефуете.
Геннадий нажал на кнопку, вызывая конвоира.
— Хорошие деньги за вас дают, Игошин. Вот и маюсь, что мне выгоднее: продать вас или остаться безупречным ментом и довести дело до суда?
Вошёл конвоир.
Геннадий улыбнулся Игошину: мол, думай, подонок, комбинируй, а вечером вновь побеседуем.
— Значит, отсидеть срок и выйти на свободу всё-таки можно? — спросил Игошин, всё так же посмеиваясь.
— Всё можно, гражданин подследственный. При желании.
Когда Игошина увели, Геннадий нервно отёр лицо рукой — правильно ли поступил, надавив на Игошина? Что даст эта игра в открытую? Игошин обдумает все «за» и «против» и выдаст тайник с товаром? Ага, и к убийству и угону добавит себе ещё что-то… Транспортировка наркотиков? Ограбление (если в сумках краденные вещи)? Во всяком случае, шанс есть — Игошин может поверить, что он, следователь Егоров, в состоянии пойти из-за денег на сделку с совестью, и у него выбор простой — добавить к сроку лишнюю статью или подохнуть проданным подельникам… А почему подохнуть? Наоборот, за успешную операцию по спасению товара Ондатр своего курьера может спрятать на каком-нибудь курорте с липовым паспортом…
