— Что-то вроде, — ничуть не смутился Пухольский. — Но вообще-то, я не понимаю, как ты тут оказался. По нашим данным ты должен дожить до семидесяти четырех лет и скончаться в собственной постели от пневмонии в одна тысяча девятьсот пятидесятом году. Так что произошло?
Пухольский озадаченно почесал в затылке и встал. Богоробов молчал, разинув рот.
— В каком… году?! — наконец выдавил он, с усилием сводя челюсти.
— В одна тысяча девятьсот пятидесятом, — повторил Пухольский и снова спросил: — Ну, так что произошло там у вас, что тебя в распыл отправили?
И Богоробову пришлось рассказать всё: и про свои поползновения в отношении машбарышни, и про Зинину коварную подлость. Пухольский слушал, не перебивая, а когда тот замолчал, достал из кармана синюю коробочку, моментально развернувшуюся у него в руках в довольно большую планшетку, типа штабной. Что уж он делал с этой планшеткой, Богоробов не видел, да и не смотрел особо, потому что внимание его привлекла парочка, продефилировавшая неподалеку. Девушка была ему незнакома, а вот молодой статный брюнет…
В памяти всплыла ночь, когда они только наладили распылитель, и отправляли в него привезенных, не дожидаясь утра. А фамилия брюнета была… нет, не вспомнить. Но левый эсер — точно!
А это могло означать… Что это могло означать, Богоробов сформулировать не мог. Вернее, мог, но уж больно страшно звучали слова «контрреволюционный заговор».
— Эй, студент! — негромко окликнул комендант Пухольского. Тот отмахнулся, продолжая тыкать пальцем в планшетку и что-то рассматривать на ней. — Раз уж я тебе всё, как на духу, то может, и ты мне объяснишь, что происходит? Откуда ты знаешь, когда я должен помереть, зачем ты нам свою аппаратину вместо верных трехлинеек подсунул, зачем бывшим студентом прикидывался?
— Ну, вообще-то, я бы лучше молча тебя обратно отправил, — задумчиво пробормотал Пухольский и поморщился. — Только ведь ты сдуру обратно в распылитель полезешь. Или к начальству с докладом побежишь. Так ведь?
Богоробов подумал и кивнул.
— Вот видишь. А это значит, что сектор пять-восемнадцать прикрыть придется. И возиться потом с корректировкой, утечку информации ликвидировать. Ужас! А нам нужно, чтобы до пятнадцатого мая следующего года все на твоем пункте оставалось, как есть. Две с половиной тысячи человек нужно ещё переправить.
— Так я и думал, — с удовлетворением произнес комендант. — Шпион ты! Контра недобитая! Смастерил машинку, и рад-радехонек, что чекистов обманул и буржуев от революционного возмездия уберег.
— Не одних буржуев, — пожал плечами Пухольский. — Вон ребята с третьей станции прямо сейчас принимают людей, расстрелянных деникинцами.
— Но тогда зачем?
— Не зачем, а почему, — отрезал Пухольский. — Думаешь, светлое будущее, за которое вы так рьяно боролись, становилось светлее оттого, что сотни тысяч, миллионы людей в муках погибали? Вы истребляли друг друга во имя каких-то идеалов, а нам расхлёбывать пришлось. Каждое убийство, каждая казнь, каждая сгубленная кем-то жизнь — черное пятно на ментальном поле планеты. Изувечили, его, как могли. Хотя, что ты понимаешь в ментальном поле… Короче, загнали вы нас в тупик.
— Кого это — вас? — злобно поинтересовался Богоробов, оглядываясь.
— Потомков! — одновременно с ним разозлился Пухольский. — Тех, кто вслед за вами приходил в мир, больной прошлой ненавистью и страданиями! А ведь ещё после вашего красного террора сколько было…
— Чего было?
— Узнаешь. Позже. Изменить прошлое нельзя. Вернее, можно, но доказано — это ещё больше навредит будущему. Но если нельзя избежать массовых убийств в прошлом, то тех, кто погибал, спасти можно.
— Всех? — Богоробов вспомнил порубленных белоказаками мальчишек из отряда Никольцева, расстрелянных рабочих в Самаре, и задумался.
— Именно, что всех. Без классовых и идеологических различий, без разделения на жертв и палачей, всех. Так что наследство нам от вас досталось… Вы мечтали, что мы будем жить, как у Христа за пазухой, на Марсе яблони разводить и по выходным на машине времени путешествовать ко двору короля Артура. А нам пришлось практически все планетарные ресурсы употребить на спасение людей. Те же машины времени, — он махнул рукой в сторону торчащего посреди поляны распылителя. — Видел бы ты, какими наши миссионеры возвращаются из Бабьего Яра или Пирл-Харбора… Но если мы можем это делать, то будем спасать.
Пухольский замолчал, мрачно уставившись на кустик одуванчиков у своих ног. Вдалеке звенел детский смех.
Богоробов тоже молчал. Потом глухо спросил:
— Какой тут у вас нынче год?
И услышал: — Две тысячи четыреста шестьдесят третий.
— И коммунизма на Земле нет?
— Нет, и никогда не было. Ни на Земле, ни тут.
— А это — не Земля? — Богоробов поднял глаза к небу, в синеве которого плыли забавные барашки облаков и летала то ли большая птица, то ли аэроплан.
— Это — Альтер-Земля, — коротко ответил Пухольский. — Альтер-Земля с альтер-историей.
