Первые дни — удары током. Не в бешенстве — методично, с калибровкой. Сначала по икрам. Затем по позвоночнику. Чтобы сбить концентрацию. Чтобы стереть внутренний ритм. Потом — голод. Потом — вода, но не для питья: просто чтобы видеть, как она капает мимо. Я сходил с ума от звука.
Допросы становились грубее. Перешли к пальцам. Слом — под давлением. Медленно. Без крови — но с криком, который я держал в себе, пока не начинал захлёбываться. Ногти — сдирали вручную. Один за другим. Под каждый вопрос: "Сколько стабов у куполов?" — щелчок. "Как обходили периметр?" — хруст. Я не отвечал. Не потому что герой. Просто боль была громче слов.
Медицина поддерживала. Не для лечения. Чтобы не дать умереть. Растворы, стимуляторы, проколы в артериях. Поддержка давления, восстановление суставов — чтобы можно было продолжать. Я не знал, какой день. Я терял цвета, лица, своё имя. Но одно держалось: вернуться. Вернуться к семье. К Алисе. К матери. К отцу.
И вот, спустя месяц — всё изменилось.
Империя Хайденвальд перестала существовать. Император Патриций Третий — убит. Заговор. Абсх провёл собственную чистку: весь старый состав вырезан, ликвидирован в тишине. Наступила пауза. Глобальная. Мир, который пал в огне, теперь гнил в дипломатии. Началось формирование новой структуры — Объединённого Альянса Империй Хеон-3. Хрупкое объединение из выживших осколков мира.
Меня вытащили из цепей. Без радости. Просто по приказу. Меня вылечили — ровно настолько, чтобы встать. Сменили повязки, вправили суставы, откормили базовой смесью. Я не чувствовал благодарности. Только усталость.
И вот я вернулся. Не домой — в пустоту.
Хеон-3. Новая столица. Возведённая на пепле старой, как надгробие без имени. Всё в ней было стерильным, вымеренным, искусственным. Стёкла сияли, как лезвия. Асфальт скрипел под сапогами. Вокруг не было пыли. Не было запаха. Только порядок. И молчание.
Я стоял в административном центре — с номером на груди и пустым взглядом. Меня приняли без слов. Передали бумаги. Металлические пальцы терминала выдали лист.
Лизантель — уничтожен.
95% населения — испарены в первые секунды удара.
Выжили только семьи высшего состава.
Я перечитывал строчку. Ещё раз. И снова. Моя фамилия не числилась. Моей семьи не было.
Внутри что-то оборвалось. Не со звуком. Просто исчезло. Как будто тень, отбрасываемая душой, вдруг перестала падать. Я не закричал. Не упал. Просто стал другим. Пустым.
Дальше — фильтрация. Бесцветная комната. Металлический стол. Искусственный голос, задающий вопросы без акцента, без паузы: "Вы испытываете радость?" — нет. "Вы чувствуете привязанность?" — нет. "Вы видите своё будущее?" — нет.
Вердикт:
Я не спорил. Что-то внутри меня уже умерло, и даже не оставило гниющего тела.
Мне предложили выбор:
— стереть память до момента мобилизации и начать новую жизнь: гражданский статус, ремесло, жильё в жилом блоке; — или быть отправленным в дальние регионы Империи, на каторгу. Без куполов. Без прав. Без обратного пути.
Я выбрал боль. Я выбрал грязь. Я выбрал лагеря, где даже воздух стонет под ветром. Потому что память — это всё, что у меня осталось. И если я забуду их… тогда я ничто.
Я не хотел жить. Я хотел помнить.
Десять лет в лагерях особо не всплывали в этих моментах. Они текли, как гной из раны — без цвета, без счета. Смерти не считались. Кто-то умирал от голода — медленно, с пустыми глазами. Кто-то — от заражения после раны, полученной при обвале. Кто-то — просто во сне. От изнеможения. Мы называли это "затихнуть".
Но я жил. Я продолжал. Каждый день просыпался с мыслью, что моя Империя, та, за которую я резал, горел, ломал, — бросила мою семью. Их не спасли. Их даже не попытались спасти. И это было моим топливом.
Я помнил запах маминых волос, когда она гладила мне плечо, провожая на плац. Чёрный чай, который отец делал по утрам — слишком крепкий, с металлическим привкусом, как будто вода шла прямиком из труб с оборонного завода. Помнил, как Алиса, сестра, прятала в мою сумку куклу — "на удачу, чтобы ты не забыл, кто ты".
Я вспоминал это в дождь. Вдруг. Когда стоял под открытым небом, пропитанный кислотной влагой, которая разъедала кожу. Или когда чистил ржавую арматуру, чтобы её можно было сдать в центральную точку. Или когда делил на троих плесневелый брикет.
Иногда я слышал, как кто-то зовёт меня по имени. Но этого не могло быть. Меня никто не знал. Имя я оставил там — в штабах, в казармах, на чёрных картах. Здесь я был просто номером. Тенью. Живым куском прошлого.
И всё же я жил. Потому что в голове звучало одно: "Ты должен помнить. Пока ты помнишь — они живут."
