Рядом с ним стояла она. Бабища. Монстр. Метра два, не меньше. Плечи шире, чем у любого из нас. В руках — кувалда, способная снести бетонную стену. Броня — чужая, не местная. Из портала. Такая, как у меня. Но выглядела она обычно.
Позади них — ещё четверо. Солдаты. Движения чёткие. Слаженные. Экипировка боевых групп. И в тени, дальше — десяток фигур. Все с винтовками. Старого образца, но боевыми. Они знали, как обращаться с оружием. И это злило. Не страх — злость. Холодная, сухая. Меня учили не бояться, а решать.
Эти выродки думали, что могут вломиться и поставить моих людей на колени? Плевать, сколько у них оружия. Дышат? Значит, дохнут.
— Где вы только всё это взяли?.. — проскользнула мысль.
Ярость понемногу закипала, как ртуть под кожей. Горло пересохло, но дыхание шло ровно — привычка. Я сканировал поле, намечая каждый шаг, каждый камень, каждый возможный угол обзора. Шарды — напряжены, будто чувствовали приближение бойни. Они гудели в спине, чуть вибрируя, словно предвкушая, как впиваются в плоть.
Я просчитывал всё: дистанцию, направление ветра, возможную траекторию отхода, укрытия. Эти твари действовали чётко. Первыми должны были лечь двое носителей. Без вариантов. Убрать тех, кто может ответить — это основа зачистки. Если их снести в первые секунды — вся структура нападения обвалится.
Но времени почти не было. Если уроды с винтовками успеют открыть огонь — половина наших поляжет. У них — позиции, у нас — колени, пыль, страх и надежда. Я уже видел, как это заканчивается. Видел слишком часто. Чем дольше я тяну — тем выше шанс, что они их просто вырежут. А я был уверен: вырежут. Быстро. С отработанной жестокостью.
Мужик с шаром, в доспехе АБСХ, орал, заливая всю каторгу грязным голосом:
— Где ваш носитель?! Я повторять не буду! Хотите, чтобы я вас всех положил? Да мне это только в радость! Я на войне вас десятками в землю ложил, выродки! Меня бы не сослали на вашу сраную каторгу за малую провинность — давно бы реабилитировали бы! — Его голос вибрировал, в нём был металл, боль, и отголосок власти. Это был не просто солдат — это был офицер из старой армии АБСХ.
Я наметил удар. Десять секунд. Шесть шардов. Цель: двое носителей, трое в строю, один у заднего прикрытия.
Шарды взвились, как раскалённые клинки. Без колебаний. Без сожалений. Два — в шею. Мгновенно. Осколки пробили плоть и хребет, вынося с собой мозг и кости. Один разрезал трахею, ещё один вонзился в грудь и раскрылся внутри, как цветок из стали. Крик. Хрип. Мясо.
Я дал рывок. Тело рванулось вперёд, и в глазах вспыхнули полосы искажённого пространства. Пули прошили воздух там, где я был мгновение назад. Поздно. Я уже был за укрытием. Возврат. Хруст костей — как симфония войны. Ещё двое упали. Головы в щепки. Кровь на песке кипела.
Поднявшись из укрытия, я перехватил ИКСО-3, хладнокровно направил на цель. Очередь. Пули били броню, шарды — плоть. Один воин рухнул, скрючившись. Другой упал на спину, захлёбываясь своей же кровью. Двое из рейда — наши — тоже упали. Пули достали. Без шансов. Я знал, что не всех спасу. Это война. Здесь каждый шаг даётся кровью. Но пока я стою — за каждого упавшего я беру пятерых.
Осталось четверо. Один полз, кишки держал в руках, хрипел, как пробитый мешок. Другому в лицо влетел осколок — от головы осталась каша и глаз на щеке. Ещё двое судорожно перезаряжались, но руки тряслись, страх душил. Поздно. Я уже был рядом. Я был яростью.
Я вылез из укрытия, кровь стекала по лезвию, по запястью, капала на землю.
— Фух... ебать... что вы тут устроили, — выдохнул я. Голос был севшим, глухим, но уверенным, как гильза в патроннике. — Суки. Не туда зашли.
Те, что ещё не померли, корчились в ужасной агонии. Их тела выворачивало, как будто изнутри их жрала неведомая тьма. Я видел, как что-то чёрное и дымчатое вспухало под кожей, ломало кости изнутри, и с треском вырывалось наружу. Это и был тот самый урон хаосом — чистая деструкция, медленная, мучительная, не оставляющая даже шанса умереть быстро.
Кровь хлестала из разорванных артерий под бешеным давлением, забрызгивая землю. Эффект усиленного кровотечения сработал на полную. Тела дергались, корчились, умирая в позе недоумения и боли. Шарды, особенно те, что прошлись по носителям, сделали своё дело — головы вырваны с хребтом, мясо в кашу, черепа — в труху.
Седой стоял в стороне, вытирая лицо от брызг. Он сплюнул на землю, тяжело, с озлоблением:
— Сука... пиздец. Ты бы ещё подольше перся, чтоб меня тут живьём зажарили, мать твою. — Его голос дрожал не от страха, от злобы. От бессилия, которое только что сменилось спасением.
Мужики уже подорвались с колен. Без команд, без приказов. Они метнулись к умирающим уродам — тем, что ещё хрипели. Добили их с жестокостью, которая не нуждалась в оправдании. Один вогнал нож в глаз, другой — пяткой проломил челюсть. Жёстко. Мрачно. Без слов. Просто, чтобы больше не встали.
— Ну что поделать, — отозвался я, хмыкнув. — Я там сам и руки, и ноги лишился и чуть там не остался.
