Но и на этот раз, уже привыкнув к жизни заключенного, Мишка ещё окончательно не отчаялся. Он снова начал старательно работать. Потом началась война. Мишка, как и многие заключённые, стал проситься, чтобы его отправили на фронт.
К сожалению, ему было отказано. И он продолжал отбывать наказание.
Разговор наш затянулся. Мишка рассказывал о своей судьбе охотно, ничего не скрывая.
Когда он подошёл к тому, о чем я мельком уже знал от Булаева, в кабинет вошла секретарша и протянула мне записку. Оказывается, пока я беседовал с Мишкой, на прием явился какой-то мне не известный доцент Прохоров, который уже полчаса ждёт и нервничает, так как у него неотложные дела в институте, где он преподаёт. На приём он записался заранее.
По разговор с Мишкой был ещё далеко не кончен. Мне не хотелось его прерывать, так как Мишка с каждой минутой чувствовал себя всё свободнее, и ему, судя по всему, необходимо было «выговориться». Такие натуры испытывают жгучую потребность выплеснуть все, что накопилось, в душевной беседе с человеком, которому они доверяют. И нередко такой разговор, а главное — доверие, с которым их выслушивают, оказывает на этих людей большое психологическое воздействие; и наоборот, холодное безучастие или плохо скрываемое недоверие производит обратное действие, которое я называю «коротким замыканием». Обиженный безразличием, а тем более недоверием, такой человек мгновенно уходит в себя, прерывает рассказ и в глубине души ругает себя, что так доверчиво вылил свою горечь обиды, мечты...
О силе доверия к человеку и его огромном воспитательном значении многое написано и сказано. Но криминалистам именно вследствие характера их работы это особенно хорошо известно.
Впрочем, и криминалисты бывают разные. Мне приходилось наблюдать две категории людей, работающих в этой области. Одни в результате многолетней профессиональной деятельности, сталкиваясь изо дня в день с самыми разнообразными преступлениями и преступниками и наблюдая в связи с этим самые низменные характеры, постепенно, даже незаметно для себя теряли веру в человека вообще и становились мизантропами и холодными циниками. Не понимая, что сыщик — это ещё не криминалист, и что нельзя ограничивать деятельность криминалиста одной охотой за преступниками, как бы ни была эта охота удачна, такие работники постепенно впадали в состояние душевной опустошённости. Это, в свою очередь, порождало в них чёрствость, огульную подозрительность, формализм и даже иногда жестокость.
Характерно, что всё это рано или поздно мстит за себя. Такие люди, как правило, всегда неполноценны н глубоко несчастны даже в своей личной жизни. Ограниченны и односторонни их наблюдения и выводы, примитивны и грубы методы их работы, беспомощна их следственная интуиция, а способность проникновения в тайники человеческой души ничтожна.
В этом смысле «душевная недостаточность» — не менее опасное заболевание, чем известная медицине «сердечная недостаточность». А первое заболевание, в отличие от второго, уже опасно не только для больного, но и для его окружающих, учитывая, что этот «больной» в той или иной мере решает человеческие судьбы.
Другая категория криминалистов отличается тем, что нелёгкая их профессия и всё, что с нею связано, не только не подрывают их веры в человека, а, напротив, укрепляют её. Да, как это ни покажется странным на первый взгляд, именно возможность повседневно наблюдать психологию правонарушителей, людей, оказавшихся по тем или иным причинам на дне жизни, возможность наблюдать их падения и драмы, их отчаяние и надежды, их страдания и мечты, их начала и концы приводит таких криминалистов к глубочайшей уверенности в том, что в каждом человеке, пусть даже павшем, за редкими исключениями жива — хотя и глубоко запрятанная и еле тлеющая — искра подлинной человечности, которая, если её заметить и поддержать, может вспыхнуть ярким очистительным пламенем.
Подавляющим большинством так называемых судебных ошибок общество обязано криминалистам первой категории, которые, ко всему прочему, обычно ещё отличаются удивительной самоуверенностью и апломбом. Горькая евангельская формула «Где суд, там и осуждение» относится как раз к таким следователям, прокурорам и судьям, которые чересчур поспешны в своих заключениях и выводах и чересчур уверены в их непогрешимости. Ленин называл таких судей «торопыгами».
3
..Получив записку о том, что меня уже давно ждёт доцент Прохоров, я решил выслушать его, не отправляя Мишку, а потом продолжить разговор. Я считал, что присутствие Мишки никак не может помешать разговору с доцентом Прохоровым.
— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, — сказал я доценту, когда он вошёл в кабинет. — Я вас слушаю.
Доцент, высокий, упитанный, очень благообразный на вид человек лет тридцати, в золотых очках, подчёркивающих свежесть его румяных, холёных щек с модными усиками, ослепительно улыбнулся, сел, а потом, глядя на меня прозрачными голубыми, ясными глазами, тихо произнёс:
— Я хотел бы... гм... Если позволите, так сказать, конфидентно...
