Джозеф спит, его левая рука закинута за голову. Шрам на внутренней стороне плеча, рядом с подмышкой, который он мне показывал, хорошо виден – блестящая темная пуговица с неровными краями размером с монету в 25 центов. Оглянувшись через плечо, я вижу в коридоре Лео, он не отрывает от меня глаз. Поднимает руку, давая знать, что он рядом.
Снимаю на камеру мобильника шрам Джозефа, чтобы Лео тоже его увидел.
Быстро сую телефон в карман, как только в палату входит медсестра.
– Вы та девушка, о которой он говорил? – спрашивает она. – Циннамон, да?
– Сейдж, – весело поправляю ее я, думая, видела ли эта женщина, как я делала снимок? – Та же полка со специями, но другая банка[70].
Медсестра смотрит на меня с недоумением:
– Что ж, вашему другу мистеру Веберу очень повезло, что его вовремя нашли.
Эта мысль кинжалом пронзает мой мозг. Как единственной настоящей подруге Джозефа, мне следовало быть рядом, когда я ему понадоблюсь. А вместо этого я поругалась с ним и убежала из его дома.
Проблема в том, что Джозеф Вебер – мой друг, а Райнер Хартманн – враг. Так как же мне быть, если это, оказывается, один и тот же человек?
– Что с ним случилось? – спрашиваю я.
– Съел заменитель соли, принимая слабительное. Уровень калия в крови скакнул до небес. Это могло закончиться остановкой сердца.
Я сажусь на край кровати и беру Джозефа за руку. На запястье у него – больничный браслет с надписью: «ДЖОЗЕФ ВЕБЕР, р. 20.04.1918, В+».
Пальцы Джозефа вздрагивают, и я выпускаю его руку, будто обожглась об нее.
– Ты пришла, – хрипит он.
– Конечно пришла.
– Ева?
– Я заберу ее к себе. С ней все будет хорошо.
– Мистер Вебер? – встревает сестра. – Как вы себя чувствуете? У вас что-нибудь болит?
Старик качает головой.
– Можем мы поговорить минутку? – обращаюсь я к медсестре.
Она кивает:
– Я вернусь измерить вам температуру и давление через пять минут.
Мы ждем, пока она выйдет, чтобы продолжить разговор.
– Это произошло не случайно, да? – шепчу я.
– Я не дурак. Фармацевт в аптеке говорил мне о взаимодействии лекарств. Я решил проигнорировать его советы.
– Почему?
– Если бы ты помогла мне умереть, мне не пришлось бы делать это самостоятельно. Хотя зря я старался, никакого толку. – Джозеф обводит рукой больничную палату. – Я же говорил тебе. Это мое наказание. Что бы я ни делал, смерть не приходит за мной.
– Я не обещала, что помогу вам, – напоминаю ему я.
– Ты рассердилась на меня за правду.
– Да, – признаюсь я. – Рассердилась. Это тяжело слышать.
– Ты убежала из моего дома.
– Вы прожили с этим грузом почти семьдесят лет, Джозеф. Вы должны были дать мне больше пяти минут на раздумья. – Я понижаю голос. – То, что вы сделали… о чем рассказали мне… мне от этого тошно. Но если я… понимаете, выполню вашу просьбу… теперь, то сделаю это из злобы, из ненависти. И это низведет меня на ваш уровень.
– Я знал, что ты расстроишься, – признается Джозеф. – Но ты не первая, к кому я обратился.
Странно. Значит, в этом городе о деяниях Джозефа знал кто-то еще… И не донес на него?
– Твоя мать, – продолжает Джозеф. – Она была первой.
У меня отваливается челюсть.
– Вы знали мою маму?
– Я познакомился с ней много лет назад, когда работал в старшей школе. Преподаватель истории религий пригласил ее рассказать об иудаизме. Во время перерыва я столкнулся с ней в учительской. Она сказала, что ее нельзя назвать образцовой иудейкой, но это все же лучше, чем ничего.
Похоже на маму. Я даже смутно помню, что она действительно выступала перед классом моей сестры, и Пеппер жутко стеснялась. Могу поспорить, теперь она все отдала бы за возможность побыть рядом с мамой. От этой мысли у меня перехватывает дыхание.
– Мы разговорились. Она, конечно, заметила мой акцент и сказала, что ее свекровь была родом из Польши и выжила в концлагере.
Я замечаю, что, говоря о моей бабушке, Джозеф использует прошедшее время, и не поправляю его. Не хочу, чтобы он вообще знал о ней.
– Что вы ей сказали?
– Что меня отправили на учебу за границу во время войны. Много лет я пытался снова войти с ней в контакт. Я чувствовал, что наша встреча – это судьба. Она не только сама еврейка, но к тому же породнилась по браку с бывшей узницей концлагеря. Лучшего человека, который мог бы дать мне прощение, не найти.
Я думаю, как отреагировал бы на это Лео: «Один еврей не может заменить другого».
– Вы хотели попросить, чтобы она убила вас?
– Помогла умереть, – поправляет меня Джозеф. – Но потом я узнал, что ее больше нет. А затем встретил тебя. Сперва я не знал, что ты ее дочь, но, когда это стало ясно, понял: жизнь свела нас не случайно. Я должен был обратиться к тебе с просьбой, которую не успел высказать твоей матери. – Голубые глаза Джозефа наполняются слезами. – Я не умру. Я не могу умереть. Можешь считать мою уверенность в этом глупой, но иного мне не дано.
Я невольно вспоминаю сочиненную бабушкой историю про упыря, который молил о смерти как об освобождении от вечных страданий.
– Едва ли вы вампир, Джозеф…
