– Твой брат – кандидат в офицеры СС, – тихо проговорил я. – Ты перестанешь водиться с евреем.
– Нет, – ответил Франц.
– Нет?
– Нет!
Я не мог вспомнить, когда в последний раз мне отказывали, да к тому же в такой категорической форме, и в ярости схватил Франца за горло.
– Как, по-твоему, это будет выглядеть, когда о твоей дружбе узнает гестапо? Ты испортишь мне карьеру. Забыл, сколько я сделал для тебя? – Я ослабил хватку, Франц закашлялся и согнулся пополам. – Будь мужчиной, Франц. Хоть раз в своей жалкой жизни будь, мать твою, мужчиной!
Он, шатаясь, пошел прочь.
– В кого ты, черт возьми, превратился, Райнер?
Порывшись в кармане, я вытащил сигареты, закурил.
– Может, это было слишком сурово, – смягчив голос, проговорил я. – Может, тебе будет достаточно услышать от меня вот что. – Я выпустил изо рта колечко дыма. – Скажи Артуру, что больше не сможешь его навещать. Или я позабочусь о том, чтобы тебе не к кому было приходить.
Франц в ужасе повернулся ко мне, на лице у него застыло выражение, которое я видел столько раз за последний год, что потерял к нему чувствительность.
– Прошу тебя, – взмолился он. – Не надо.
– Если ты и правда хочешь спасти своего друга, держись от него подальше.
Через два дня я проснулся оттого, что Франц сжимал руками мое горло.
– Ты лжец! – прошипел он. – Ты обещал, что ничего не сделаешь Артуру.
– И ты лжец, – ответил я. – Иначе ты не узнал бы, что они уехали.
Сеять зерна нетерпимости было нетрудно: стоило лишь намекнуть какой-нибудь семье, что ей здесь не рады, и они давали всходы. Я вовсе не заставлял Гольдманов уезжать из города. Сработал чистый инстинкт самосохранения с их стороны. Я сделал это потому, что знал свою силу и слабость брата: он продолжил ходить к Артуру, я на иное и не рассчитывал, а значит, поступил правильно, приняв меры. Сегодня он носит книги, завтра будет таскать еду. Деньги. Потом приютит у себя. Этого допускать нельзя.
– Я сделал тебе одолжение, – проскрежетал я сквозь зубы.
Франц перестал сжимать мне горло. В лунном свете я видел его лицо, такого выражения на нем не было никогда: глаза темные и спокойные, челюсти сжаты от ярости. В тот момент он явно был способен убить меня.
Тут я понял, что матери больше не о чем беспокоиться. Даже если Франца силком притащат на сборный пункт, даже если он не поступит в университет, а отправится, как я, в военную школу, даже если попадет на фронт, он выживет на этой войне.
Больше мы об Артуре Гольдмане не говорили.
За месяцы, проведенные в юнкерской школе, я изучал «Mein Kampf», играл в стратегические военные игры в ящике с песком и без конца сдавал экзамены, что удавалось одному курсанту из трех. У нас были занятия по тактике, топографии и чтению карт, боевой подготовке, обращению с оружием, политинформации. Мы изучали оружейные технологии, ходили на стрельбы, знакомились со структурой СС и полиции. Мы учились управлять танком, ремонтировать транспортные средства, осваивали технику выживания. Из нас делали солдат, которые превосходят средний уровень по знаниям, решимости и выносливости. Я выпустился в 1940 году младшим лейтенантом войск СС, или унтерштурмфюрером. Меня прикомандировали к Главному командованию германских войск в Польше, и там я служил до 24 апреля 1941 года, когда была сформирована первая пехотная бригада СС.
Это было особое подразделение, часть командного штаба рейхсфюрера СС, нас использовали в боевых операциях против мирного населения. Как унтерштурмфюрер, я руководил одной из пятнадцати рот, составлявших восьмой пехотный полк СС, который был придан бригаде. Мы двигались по Северной Украине, от Дубно до Ровно и Житомира. Занимались тем же, чем раньше в Польше, только здесь осталось меньше еврейских старшин и активистов.
Мой начальник, гауптштурмфюрер Фелькель, отдавал нам приказания: отловить политически нежелательных и расово неполноценных – цыган, к примеру, и всех евреев – мужчин, женщин и детей. Мы должны были забирать у них ценные вещи и одежду, отводить на поля или в лощины на окраинах и убивать.
Reinigungsaktionen – зачистки – проходили так: мы требовали, чтобы евреи явились в определенный пункт – школу, тюрьму или на фабрику, – а потом доставляли их в заранее подготовленное место. Иногда это были естественные овраги, иногда – ямы, выкопанные самими пленными. После того как они отдавали свои вещи и ценности, мы подводили их к яме и заставляли лечь вниз лицом. Потом я как начальник подразделения отдавал приказ. Унтер-офицеры, добровольцы и эсэсовцы поднимали свои карабины «98кс» и стреляли пленникам в затылки. Солдаты присыпали их сверху землей или известью, и в яму заводили следующую группу смертников.
Я ходил среди тел, отыскивал тех, кто еще шевелится, и пристреливал их из пистолета.
