Саша сказал мне, чтобы я не переживал, что все кончится хорошо, что ему в тюрьме не только лечили зубы, когда они заболели, но даже вставили золотые коронки. Правда, ему, наверное, придется отбывать два-три года, а меня отпустят из зала суда, и все это обещал ему начальник следователей.
В общем, настроение у него было отличное, и он подтвердил мои показания, несмотря на то, что я о себе ему ничего не сказал.
После этого я видел Сашу еще два раза, а говорил с ним – один раз, но об этом потом.
Несколько дней я был в камере с зам. командира дивизии, а затем меня перевели в камеру к Илье Гальперину, с которым я был более года, т. е. до окончания суда.
Еще до своего ареста я несколько раз видел Илью в кабинете Бориса и знал кто он, но знаком с ним не был.
Илья Гальперин был зам. директора магазина у Курского вокзала. Он, как и я, был арестован по делу Ройфмана.
Это был красивый, высокий мужчина с вьющимися волосами, 1930 года рождения – самый молодой из нашей группы. Через несколько дней я знал о нем, буквально, все.
С утра до вечера, или с подъема до отбоя он мог говорить, лишь бы был человек, который его слушал. Я с ним говорил только на отвлеченные темы, хотя это его иногда очень раздражало.
В камере из игр имелись: домино, шахматы и шашки. Очень быстро и шахматы, и шашки пришлось отложить в сторону, так как проигрывать Илья не любил, а выиграть не мог.
После сигнала подъема и до завтрака я ежедневно делал генеральную уборку, т. е. мыл полы, стены и убирался, где только возможно, а Илья, обычно, брал домино и начинал гадать про Лялю (жену), и, если получал нужный результат, был просто счастлив весь долгий день, и наоборот.
Любимой темой для разговора был разговор о Ляли: какая она красивая, какая она необыкновенная, какая она какая. К сожалению, эта необыкновенная Ляля сыграла свою роль в нашем процессе.
К тому времени, когда меня поместили в камеру вместе с Ильей, следствие почти закончилось, и на допросы меня не вызывали. А вот Илью вызывали на допросы довольно часто.
Мне не составило большого труда раскрыть эту «тайну».
Если он с допроса приходил веселый, или приносил какой-нибудь подарок в виде шоколада, пары апельсинов или яблок, или еще что-нибудь в этом роде, у меня замирало сердце. С его слов я знал как это происходило.
В кабинете следователь давал ему поговорить по телефону с Лялей только в том случае, когда он рассказывал что-то новое, и он старался.
Я сейчас, даже приблизительно, не могу сказать скольких людей он «присоединил» к делу, людей, не имеющих к нему отношения.
На мои осторожные попытки внушить ему не делать подлостей, а говорить на эту тему можно было только на прогулке, он отвечал, что я глуп и ничего не понимаю в жизни, а вот он и его Ляля…
Кто же эта Ляля, из-за которой погибло столько людей?
В шестнадцать лет она стала любовницей Берии, и от него у нее осталась дочка.
После суда над Берией ей дали, как пострадавшей, квартиру и 100 тысяч рублей на воспитание ребенка.
Она не могла провести ни одной ночи без мужчины. Три раза в день она должна была кушать в ресторане и соответственно одеваться.
Ежедневно ее нужно было развлекать, а из транспорта она признавала, конечно, только машину.
Несколько раз она уходила от Ильи, но потом возвращалась.
Со слов Ильи, он пользовался ею только на 30 %, но, как он говорил, в хорошем деле 30 % лучше, чем в плохом 100 %.
Она родила от Ильи дочку после того, как он купил ей машину и норковую шубу.
Вот коротко все об этой необыкновенной Ляле, о которой Илья все время говорил.
После майских праздников нас перевели в Лефортовский изолятор.
Это – громадное четырехэтажное здание, построенное Екатериной II, в виде печатной буквы «К».
Это – настоящая тюрьма с карнизами на всех этажах, с сетками между карнизами, с мрачными двух-трехместными камерами.
Единственное «достоинство» этой тюрьмы в том, что в ее стенах, в свое время, отбывали наказание Туполев и Васька Сталин, а еще – в камерах был туалет.
Очень редко, но меня тоже водили на допрос.
Так у меня состоялась очная ставка с Борисом Ройфманом.
Наше дело назвали «Дело Ройфмана». Так кто же он – Борис Ройфман?
Мы с ним были в дружеских отношениях, но знаю я о нем мало.
Родом он из Румынии, где его отец владел большими заводами.
В 1940 году из Румынии, как и из Польши, много евреев, спасаясь от фашистов, бежало в СССР.
В Москве, через синагоги проходил сбор одежды, денег и продуктов для помощи беженцам. Большинство беженцев было раздето и разуто, но часть вывозила с собой и большие ценности.
Отец Бориса сумел вовремя продать свои предприятия, а вырученные деньги превратить в драгоценности, занимающие мало места.
Вот он с сыном и дочкой, захватив все ценности, бежал в Москву, где жил его брат.
Во время войны он умер, оставив Бориса и его сестру на брата.
Борис окончил неполную среднюю школу и вместе с двоюродным братом – Петей Ордером (его судили после нас и расстреляли) занялся трикотажем.
Я не хочу оправдывать Бориса в совершенных им преступлениях, но не могу не сказать и того, что он был по-своему справедлив, честен и добр.
