Огни Петропавловска, разбросанные светлой подковой, неслышно уплывали за кормой. Ребята прощались с домом. Они молча стояли на палубе и вглядывались в берег. Наверное, каждый хотел отыскать свое родное окно. Но что там разглядишь в этой белой подкове?
Последний раз нам подмигнул маяк у створа. И исчез. Впереди только черная простыня океана.
Ребята разошлись спать. Завтра работа, завтра начнутся бесконечные вахты...
— Перед выходом капитаны получили штормовое предупреждение.
— В море двенадцать баллов. При опасности — заход в бухту Русская.
Другие бы рыбацкие корабли не покинули порт с таким прогнозом. Но у наших СРТ морским регистром черным по белому записано — неограниченный район плавания. Значит, можешь уйти в любую точку мирового океана. А разве доберешься до этой точки, если все время будешь ждать у моря погоды! Вот и ходят рыбаки — план выполнять надо!
Свободная от вахты команда спит. А на мостике — жизнь. Часа в два ночи наш капитан запросил обстановку у кораблей, что вышли из Петропавловска раньше нас. Ответ добрый.
— Идем полным. Все нормально. Ветер шесть баллов. В Русскую заходить ни к чему. Счастливого плавания!
Ну что ж, пойдем дальше. Для рыбака время дорого.
Утром штурманы уже деловито решали, склонившись над картой, каким из Курильских проливов проскочить на Запад. По авиаразведке (вот для чего мы болтались в воздухе четырнадцать часов), первый наглухо забит тяжелыми льдами. Во втором чуть легче, но тоже опасно. Ветер изменится — и захлопнет, как мышеловку. Ну что ж, придется стучаться в ворота третьего. Дальше. Но зато вернее.
— Генеральный восемьдесят! — командует капитан.
— Есть генеральный восемьдесят, — эхом откликается матрос на штурвале.
Капитан сегодня снова похож на штурмана с океанского лайнера, совершающего международный круиз. Рубашка, костюм будто только что отглажены. Лишь чуточку лицо осунулось. В каюте-то я один всю ночь проворочался на узком дерматиновом диване. Он спать не пришел.
На борту порядок. Заглянул в радиорубку — стерильная чистота. Даже очки у Васи Харитончика какой-то необыкновенной светлости.
После обеда стою на мостике у открытого окна. Час, два. Океан как озимая рожь, и в зеленых волнах гуляет ветер. Шторм шесть баллов. Монотонно кланяясь морю по самую палубу, наш маленький траулер спешит на запад.
Скоро на траверзе мыс Крестовый.
Справа по борту в разрывах белесого тумана угадываются его скалы, тяжелые и холодные. Море по сравнению с ними надежно как родной материнский дом.
И вдруг... Именно вдруг, я помню это отлично, налетел ледяной заряд, будто ахнула со скал по кораблю тысяча пушек жестокой картечью.
Исчезли скалы, погас день, и волна, словно обожженная градом, закипела, заметалась, увлекая в какой-то круговорот наш маленький корабль. Весь мир утонул, перестал существовать. А может, его никогда и не было. Только ветер с каждой секундой гудел сильней и рвался, запутавшись в антеннах.
— Капитан, норд вест! — кричал штурман.
— Знаю, держать генеральный.
— Есть держать генеральный.
— Алеша, посмотри здесь. Я пойду переоденусь. Кажется, начинается.
Nord West! Я слышал о нем в здешних краях немало воспоминаний. Тяжелых, разрывающих сердце на части. Я видел вдов, потерявших мужей после зимнего Nord Westа. Они торопливой походкой спешат мимо Петропавловского порта и никогда не взглянут на длинный ряд рыбацких кораблей, прижавшихся к стенке, не взглянут, чтобы не бередить свою память. Я видел старушек, безмолвно стоящих на горке, что высится над самым причалом. Они стоят здесь часами, в. черных линялых платочках. Старые русские женщины русского Севера, прожившие всю суровую жизнь без бога, сейчас украдкой, стесняясь чужих глаз, одними губами шепчут молитву и провожают крестным знамением каждый корабль, уходящий в море, где после Nord Westа остались навеки их отчаянные кормильцы, а порой и дети. Я видел молодых петропавловских ребят, для которых зимний Nord West звучит как война. Ведь после него они не увидели своих отцов. И все же, окончив училище, по семейной традиции парни землю меняют на зыбкую палубу рыбацкого корабля. Земля надежнее, чем море, но почему ж они туда? Никто не ответит, никто не остановит, даже страшный бездушный зимний Nord West, что обрушился так неожиданно сейчас на наш «Семипалатинск».
Целый час мы еще пытались идти своим курсом. Но судно все тяжелее валилось на борт, всё чаще принимало кормой страшный удар. А моряки знают, что это такое — удар в корму.
— Нос на волну, ложиться в дрейф...
Это слова капитана. Он в кожаной ушанке и черном кожаном полушубке. Прошел мимо рулевого, положил ему руку на плечо:
— Боря, ты все знаешь. Левый крен градусов пятнадцать. Будь внимательней.
И уже свободному матросу:
— Деда на мостик!
— Есть деда на мостик.
Пришел дед — щупленький, невысокий мальчишка, наверное только-только после училища. Двадцать пять лет ему хватит за глаза. Да еще останется. А все равно дед. Ничего не поделаешь — всех главных механиков так крестят на море.
Пришел, вытер цветной ветошью мазутные руки. Ждет.
— Дедушка, как машина?
— Дышит, Семеныч.