Когда Кэп увидит чернильные слезы на снимке, он начнет рвать и метать, потому что поступок Серёжки совершенно глуп и непонятен. Серёжка даже не сможет объяснить, зачем это сделал. Лучше не рисковать.
Серёжа медленно, почти против воли, снова взял ручку и добавил еще два штриха: на своем собственном лице нарисовал усики. Кто теперь его заподозрит? Ведь умный человек не станет портить свой портрет.
Сережа зажмурился и захлопнул альбом. Было чертовски неприятно…
А потом все случилось быстро. Будто во сне. Новый вахтенный стал искать список дежурств, начал перетряхивать альбом, увидел испорченную фотографию, разозлился и отказался принимать вахту. Позвонил Семенову.
Кэп сказал:
— Докатились. И велел собрать отряд.
Собрали. Пришел «командор» — Валерий. Узнал, в чем дело, и сказал привычную фразу:
— С такой жизнью не соскучишься.
Потом спросил:
— Кто валял дурака? Делать было нечего, что ли? У кого это руки чесались?
Отряд молчал.
— Люди, — сказал Валерий уже встревоженно, — вы что? Ну сделал кто-то глупость, так пусть уж скажет. Ну нельзя же так, это уже и трусость, и обман, и шут его знает, что еще получается. Ведь мы же никогда не врали друг другу.
Самое простое дело было встать сейчас и сказать «я». Ну отругали бы, и все. Но Серёжку будто веревками привязали к стулу.
— Может, кто из посторонних начеркал? — сказал Мишка Данько.
— Посторонних целую неделю в кают-компании не было, — сердито сказал Сергей Семенов. — А фотография еще позавчера была чистая, я помню.
— Ребята, давайте кончим этот разговор, — попросил Валерий. Есть ведь простой выход. Поднимите руки, кто дает честное пионерское, что фотографию не портил.
С облегчением (действительно, как все просто) вскинули ребята руки.
Поднял руку и Серёжа.
Что он думал в этот момент? Пожалуй, так: «Все равно никто не знает. А раз не знает, этого будто и не было. Ну что хорошего случится, если признаюсь? Ведь снимок лучше не станет, значит, все равно пользы никакой никому. А я с этих пор никогда-никогда не буду больше нарушать слово, врать не буду и дурацких вещей таких делать не буду тоже…»
Потом он увидел очень удивленные, обиженные какие-то глаза Владьки Стрельцова и услышал, как он спрашивает: — Ну зачем ты? Я же у окна стоял, я же видел. Зачем ты так врешь?
Ух как тихо и тошно стало кругом…
И в этой тишине Сергей Семенов хмуро сказал:
— Встань… штурман Коноплёв. Рассказывай.
Он рассказал. Сбивчиво, но подробно.
— Зачем ты все это сделал? — спросил Семенов.
Серёжка молчал. Если бы он знал — зачем!
— Бестолочь, — сказала семиклассница Ольга Сватова. — И трус. Из-за такой глупости из пионеров вылетишь.
— Ну уж! — вскинулся спорщик Валерка Садовский. — Из-за какой-то фотографии — сразу из пионеров!
— Ну и глупый же ты, Садовский, — сказал Мишка Данько. — При чем здесь фотография?
— Жалко же человека, — проворчал Садовский. — Вот если бы тебе так пришлось…
— И меня бы выгнали. А что еще можно сделать? Хоть десять раз жалко…
— Когда из пионеров исключают, должен совет дружины утверждать, — напомнила Ольга.
— Да не утвердит совет, — капризно сказал маленький кругловатый Павлик Локтев, по прозвищу Бритый Ёжик.
— Почему это не утвердит?
— Да, не утвердит! Скажут: подумаешь, из-за одного слова.
— Вот балда! Не из-за одного, а из-за честного пионерского.
Вовка Голосов метко плюнул себе на колено и начал оттирать с него смолистое пятно. Так, не поднимая головы, он и объяснил:
— В этом совете честными пионерскими как фантиками играют. С каждого двоечника требуют: дай честное пионерское, что будешь хорошо учиться. Ну он и дает, чтоб поскорей отпустили. А через неделю опять «гусей» нахватает, а ему опять: дай слово… Вон, спросите у Валерки Садовского. Его Мария Яковлевна весной два раза на совет вытаскивала.
— А чо я сделал… — на всякий случай мрачно сказал Садовский.
В дальнем углу засмеялись.
— Я, что ли, давал слово? — разозлился Валерка. — Я просто сказал, что обещаю исправиться. А что там исправлять, я и не знаю. Что ни сделаешь, все равно не так. Раз у меня характер такой…
— От такого характера знаешь что помогает?
— Ну, вы! Тут о серьезном деле говорят…
— А я серьезно.
Солнце сквозь окно жарило спину, и Серёжа устал стоять. Переступил с ноги на ногу.
— Сядь, — как-то жалостливо сказал Семенов. — Чего тебе зря торчать.
Серёжа сел на краешек скамьи между Локтевым и Вовкой Голосовым. Бритый Ёжик чуть отодвинулся. Серёже показалось, будто тихо и пусто вокруг.
А может быть, не случилось ничего? Может быть, не о нем и говорят? Ведь все кругом как раньше. Вон и фотография на стенде, где он вместе с Вовкой Голосовым барабанит у палаток сигнал подъема. И черный якорь с балтийского тральщика, привезенный из Риги. Он прочно лежит у стены, опираясь веретеном на серый гранитный валун с вершины Солнечной горы. А на треугольной лапе якоря шевелит крыльями залетевшая в окно оранжевая бабочка.
Никто не старается накрыть бабочку беретом. Никто даже не смотрит на нее. Все слушают Валерия.
