Подойдя к Кате, опустившей глаза, сказал:
– Прости меня, дочь, хотя, кажется, не за что. Мы с твоей матерью виноваты оба, возможно, моей вины больше, но я пытался просить прощения. Будьте счастливы!
Он поцеловал Катерину в лоб и обернулся к жене:
– Я пока не могу ответить тебе, поговорим позднее. Надо побыть одному.
Мужчина сделал шаг, направляясь к выходу, как в тот же миг жена, упав на колени, обняла его за ноги, рыдая.
– Прости, прости меня! – повторяла она почти в истерике.
Вместе с Владимиром они подняли Ирину Анатольевну, усадили в кресло, Катя торопливо принесла воды, и мать наконец-то успокоилась. Тем временем появился Николай на машине, и Егор Иванович, не взяв с собой ничего из личных вещей, уехал в одну из квартир, снимаемых конторой для прикомандированных по работе к его организации. По его просьбе Николай привёз продукты и спиртное, а он, не в состоянии больше ни о чём думать, как о свалившихся на него неприятностях, в одиночестве заперся в той квартире и пил, пытаясь вогнать себя в алкогольную эйфорию, чтоб избавиться от тяжёлых мыслей, одолевавших его, но достичь желаемого результата так и не смог; больше того, пришли дикие мысли о бесполезности, бессмысленности своей жизни, о её ненужности, о безвозвратно потерянном времени. Вспомнил Бомарше, его трилогию о Фигаро, найдя полное совпадение между собой и графом Альмавивой в её третьей части, называвшейся, кажется, «Виновная жена».
На другой день позвонила жена, сказала, что они уезжают с детьми, просила, хотя б иногда, звонить ей и детям, просила простить её. На четвёртый день запоя навещавший его Николай, уже к вечеру, без его ведома, позвонил хирургу, хорошему знакомому Егора Ивановича, и тот «неотложкой» выслал к нему на квартиру медсестру с капельницей, чему клиент был немало удивлён, но сразу от услуги не отказался, предложив прежде моложавой, фигуристой операционной, как она представилась, медсестре скоротать с ним вечер. И вечер удался, и капельница не понадобилась, а Анна, так звали медсестру, глубокой ночью, почти под утро, засобиралась домой, и, не смотря на все его уговоры остаться до утра, попросила вызвать такси и уехала, а Егор Иванович спокойно уснул и проснулся утром, с удивлением обнаружив, что состояние его гораздо лучше, чем можно было предполагать.
Дни пошли почти обычным чередом, если б не обращать внимания на то, что Ирины не было рядом, да почти физической болью мучивший застрявший в мозгу вопрос: «Как она могла?!»; но и он постепенно отходил на второй план, хотя поэтому и домой переезжать не тянуло из-за боязни, что домашняя обстановка будет напоминать о происшедшем. Жена, между тем, звонила дважды, интересовалась его делами, говорила, что они на Чёрном море, что дети довольны, что у них всё хорошо, что Катя успокоилась, уже хочет встретиться с ним и поговорить, что она беременна; волнует только, что Владимир стал беспокоен и задумчив. Муж в разговоре с ней ни разу не упрекнул её, старался быть доброжелательным.
Анна приходила вечерами, когда была свободна от ночной смены, но никогда не оставалась до утра и никогда не приглашала его к себе домой, что, впрочем, не вызывало у него любопытства, так как он знал, что за ней ухаживает некий мужчина, и на него она имеет виды к старости, хотя и считает его рохлей. Предполагалось, что женщина просто не хочет быть скомпрометированной перед ним и перед соседями. У неё был взрослый сын и трое внуков; невестка была намного старше сына, и Анна обвиняла её в том, что она совратила её сына-мальчишку, а потом привязала его к себе детьми.
– Если они живут спокойно, да и ради бога! – говорил ей Егор.
– Никогда её не прощу! – не смирялась женщина.
Однажды, лёжа в постели, она говорила:
– Ты знаешь, а я ведь так никого и не любила, то есть не любила вообще.
– Что так?
– Так, как-то не сложилось… Может, мужа только… Но страсти не было.
Егор Иванович вспомнил свою первую ночь с ней, её первобытный животный стон в экстазе; она говорила позднее, что не ожидала от себя такого, так как пьяной ей никогда не бывает хорошо.
– А ты не материшься после этого, – почему-то говорила она потом.
Он не понял, был ли это вопрос или раздумье, удивлённо посмотрел на неё и спросил:
– Почему мне надо было материться? Не понимаю… Нет, конечно, я ругаюсь матом, иногда очень сильно, но только по работе.
Недели через две пришлось переехать домой, нужно было освобождать съёмную квартиру. В тот же вечер позвонила Анна, сказала, что не сможет прийти сегодня, потому что приехал тот самый её ухажёр; мужчина отнёсся к этому спокойно, пообещав, что подождёт до следующего раза, но потом решительно набрал её номер, осенённый догадкой.
– Почему ты звонишь? – отвечала она. – Я просила не звонить мне домой!
– Так ты спишь с ним?!
– И что тут такого? – был её ответ.
– Ясно! Не звони мне больше, – прекратил он разговор.
Сказать, что он был сильно расстроен, – нельзя, было только немного досадно, что не выяснил это раньше.
