Не ожидая поощрения, она перекрикивает всех уже новым куплетом, а бабушка Яснота бодро ей вторит. Обе поют:
Раздался хохот, особенно смеялись молодые; некоторые из них силятся заглушить бабушку, распевая не известную здесь городскую песенку:
Кто-то из гостей, кажется зять Руцинских — «работник умственного труда, — говорят о нем люди, — из уездного города», — вздумал поощрить двух старомодных певиц.
— Так вот и пойте! — взывает он к бабушке. — Всегда так пойте! Вы облагородили наше собрание, наш пир! Это укрепляет наш дух! Это наша прекрасная народная песня, это традиции Народной Польши. Сто лет вам жить! Облагораживайте! Эту рюмку — за ваше здоровье... — тут восхищенный гость выпивает третий стаканчик жженки.
Но бабушка Яснота не слышит его похвал, и, хотя гость обращается к ней, протягивая через стол стаканчик, она этого не видит: глаза ее зажмурены от восторга, и она поет, нет, не поет, а кричит во всю глотку, широко разевая беззубый рот.
Юзеф Яснота, брат Щепана — они похожи друг на друга, как две капли воды, только глаза у Юзефа больше, светлые, со стеклянным болезненным блеском, и грудь еще более впалая, — став на пороге, кричит:
— Пора, пора! Пора собираться к венцу!
Начинается суматоха, все встают: жених и невеста уже давно исчезли, их одевают к венцу.
Зузю наряжают в соседней хате, у Попёлков, а распоряжается церемонией Анеля Павоняк, у которой хороший вкус. Сама она очень хороша в черной юбке, в светло-желтой шелковой блузке с черным кружевом у воротничка, заколотого блестящей черной брошкой. Войдя к Попёлкам, Малгожата, на которой по-прежнему надето затрапезное рабочее платье, даже не успев взглянуть на дочь, засмотрелась на Анелю. «Какой вкус, какой шик!» — думает она, а вслух говорит:
— Точнехонько так выглядела моя покойная барыня на портрете. Как раз такой ее изобразили, когда она еще была молодая. Тоже в желтой блузке и с черной брошкой.
— А Зузя? — говорит Анеля с материнской улыбкой. — Не так, — останавливает она помогающих ей подружек. — Фату приколем иначе. И аспарагусов мало.
— Ядвися, беги домой, принеси аспарагусы, — торопит Малгожата. Ядвися с трудом отрывает восхищенные глаза от сестры, выбегает и вскоре возвращается, неся в обеих руках горшочки с аспарагусом, так тщательно убранные вчера белой и розовой папиросной бумагой.
Хозяйка дома поддерживает тюлевую фату и, проливая слезы, говорит:
— Все-то теперь по-иному. Прежде, бывало, невесте полагалось вырастить себе руту или мирт на свадебный веночек. А теперь, как настала эта новая власть, аспарагусы пошли, господи боже мой...
Зузя, пока ее одевают, стоит послушно, в молчании. Глаза ее широко открыты, сухи и неподвижны, выглядит она красивей, чем вчера, потому что припудрила прыщики на лбу и подбородке, слегка нарумянила бледные щеки, губы тоже подкрасила. Чесек любит, чтобы женщина выглядела по-городскому.
Перед хатой гости уже начинают проявлять нетерпение: почему не видно жениха и невесты. Поздняя обедня уже, должно быть, началась, такси из местечка прибыло и ожидает, мотор рокочет. Телеги все прибывают; из дальних концов Павловиц, из соседних деревень съезжается многочисленная родня обеих семей, по тропинкам подходит пешком молодежь, появляются и два солдата — это парни, которые сватаются к младшим дочерям Лукаша Богусского и Паулины Шатковской. Музыка все играет и играет встречный марш; наконец вереница гостей кончается. Гармонист Адам Руцинский стоит со своей гармоникой посреди тропинки и кого-то высматривает.
— Кого это вы там высматриваете, пан граф? — спрашивает Михал Богусский.
— Важного гостя, — серьезно отвечает гармонист, — нашего помещика высматриваю.
— Помещика? — не понял Богусский. — Какой же тут может быть помещик?
— Мы его называем помещиком, потому что он здесь сейчас самый большой человек, — с достоинством объясняет гармонист. — Директор государственного хозяйства. Того самого, рыбоводческого.
На это Михал уж ничего не отвечает; увидев, что и Малгожата выбежала задами на дорогу и тоже кого-то высматривает, он подходит к ней.
— Что, и ты, Малгося, его дожидаешься? — спрашивает он. — Тут вот ждут «помещика». Директора госхоза, — отвечает он на ее испуганный взгляд.
— А-а, — кивает головой «Малгожата. — Это пан Стемпень. Он родня Руцинских; они, говорят, пригласили его на свадьбу. Да разве он к нам придет? Он не придет... Нет, я Щепана поджидаю. Все жду, жду, — устало вздыхает она.
— А где же Щепан? — оглянулся Богусский. — Я, правда, что-то давно его не вижу.
