Рассказы полностью

“SADASTOR”, 1930

Послушайте историю, поведанную демоном Карнадисом прекрасной ламии, когда сидели они на вершине Мофии, у истоков Нила, в те годы, когда сфинкс еще был молод. Ламия была раздосадована. По всем Фиваидам и Абу о ее красоте неслась зловещая молва; мужчины страшились ее уст и остерегались ее объятий, и уже две недели она не видела ласки. Она била своим змеиным хвостом по земле и тихо стонала, плача змеиными слезами. И тогда демон, дабы утешить ее, рассказал ей эту историю.

«Давным-давно, в золотые дни моей юности, я, как и все молодые демоны, любил расправить свои ловкие крылья, любил парить над Тартаром и прудами Пифона, подобно грифу; или же подняться выше, к звездам. Я гонялся за Луной с сумерек вечерних до сумерек утренних и узрел ее лик, что всегда отвернут от Земли. Сквозь наледь я читал руны, сохранившиеся на колоннах в лунной пустыне; на стенах ее древних городов, погребенных под снегом, начертаны иероглифы, что таят ответы на забытые загадки и ключи к событиям прошлого. Я пролетал сквозь тройное кольцо Сатурна, где сношался с прекрасными василисками на островах, на целую лигу возвышающихся над необъятным океаном, каждая волна в котором подобна Гималаям. Я бросил вызов облакам Юпитера и черным холодным безднам Нептуна, во все века увенчанным лунным светом. И я плавал дальше, к исполинским солнцам, в сравни с которым наше — всего лишь огарок свечи в темном погребе. Там, на чудовищного размера планетах, я опускался на горы, огромные, как целые миры возле нашего солнца. На тех горах служат невообразимому Злу, что имеет тысячу имен и тысячу образов, поклоняются ему непостижимыми способами. Или же я садился на цветки, гигантские, будто колонны, и пахнущие ароматом невыразимой мечты, насмехался над тамошними чудовищами и соблазнял их жен, расхаживающих у подножья моего укрытия.

И вот, в беспрестанных скитаниях по самым отдаленным галактикам, набрел я однажды на забытую всеми умирающую планету, что на языке ее людей называлась Садастор. Бескрайняя, тоскливая, серая в свете угасающего солнца, испещренная бездонными расщелинами, покрытая от полюса к полюсу песчаными дюнами, планета висела в пустоте, без луны или спутника — изгой и символ неизбежности судьбы для миров, чьи красота и молодость еще не увяли. Сбавив скорость, я полетел по ее экватору над вершинами циклопических вулканов и обнаженными хребтами древних гор, над пустынями, усыпанными солью, белыми, несомненно служившими когда-то ложем для океана.

В самой середине одной из этих пустынь, далеко за горами, когда-то бывшими побережьем океана, я нашел широкую и извилистую долину, еще дальше уходящую вглубь этого ужасного мира. Она была обнесена стеной обрывистых скал с подпорками и башенками ржаво-красного камня, из которого древние моря выточили мириады ужаснейших фигур. Я медленно парил меж скал, путь мой вел все вниз и извивался спиралями невыносимого, безнадежного отчаяния, а свет делался все темней по мере того, как надо мною все больше смыкались зубчатые стены из странного красного камня. Здесь, облетев внезапный изгиб глубочайшей бездны, куда лучи солнца падали лишь на мгновение в полдень, а камни были багровыми в вечной тени, я обнаружил озерцо темной зеленой воды — все, что осталось от океана, — тихо угасающую среди крутых, нерушимых скал. И оттуда послышался голос — сладкий, подобно смертоносному вину мандрагоры, и тихий, словно бормотание морской раковины. И молвил голос:

— Остановись, молю тебя, постой, скажи, кто ты, явившийся скрасить одиночество моей смерти.

Тогда, опустившись на берег озера, я вгляделся в его темные глубины и увидел слабое мерцание женской фигуры, выглядывающей из воды. То была сирена, с волосами цвета водорослей, берилловыми волосами и дельфиньим хвостом.

И я изрек:

— Я — демон Карнадис. А кто ты, о та, что осталась в этой отвратительной бездне в самом сердце умирающего мира?

Она ответила: